и взглянуть на хо-
зяйственные заведения.
Когда мы сели за стол, девка завязала Афанасия Ивановича салфеткою, -
и очень хорошо сделала, потому что без того он бы весь халат свой запач-
кал соусом. Я старался его чем-нибудь занять и рассказывал ему разные
новости; он слушал с тою же улыбкою, но по временам взгляд его был со-
вершенно бесчувствен, и мысли в нем не бродили, но исчезали. Часто под-
нимал он ложку с кашею и, вместо того чтобы подносить ко рту, подносил к
носу; вилку свою, вместо того чтобы воткнуть в кусок цыпленка, он тыкал
в графин, и тогда девка, взявши его за руку, наводила на цыпленка. Мы
иногда ожидали по несколько минут следующего блюда. Афанасий Иванович
уже сам замечал это и говорил: "Что это так долго не несут кушанья?" Но
я видел сквозь щель в дверях, что мальчик, разносивший нам блюда, вовсе
не думал о том и спал, свесивши голову на скамью.
"Вот это то кушанье, - сказал Афанасий Иванович, когда подали нам
мнишки со сметаною, - это то кушанье, - продолжал он, и я заметил, что
голос его начал дрожать и слеза готовилась выглянуть из его свинцовых
глаз, но он собирал все усилия, желая удержать ее. - Это то кушанье, ко-
торое по... по... покой... покойни..." - и вдруг брызнул слезами. Рука
его упала на тарелку, тарелка опрокинулась, полетела и разбилась, соус
залил его всего; он сидел бесчувственно, бесчувственно держал ложку, и
слезы, как ручей, как немолчно текущий фонтан, лились, лились ливмя на
застилавшую его салфетку.
"Боже! - думал я, глядя на него,- пять лет всеистребляющего времени -
старик уже бесчувственный, старик, которого жизнь, казалось, ни разу не
возмущало ни одно сильное ощущение души, которого вся жизнь, казалось,
состояла только из сидения на высоком стуле, из ядения сушеных рыбок и
груш, из добродушных рассказов, - и такая долгая, такая жаркая печаль!
Что же сильнее над нами: страсть или привычка? Или все сильные порывы,
весь вихорь наших желаний и кипящих страстей - есть только следствие на-
шего яркого возраста и только по тому одному кажутся глубоки и сокруши-
тельны?" Что бы ни было, но в это время мне казались детскими все наши
страсти против этой долгой, медленной, почти бесчувственной привычки.
Несколько раз силился он выговорить имя покойницы, но на половине слова
спокойное и обыкновенное лицо его судорожно исковеркивалось, и плач ди-
тяти поражал меня в самое сердце. Нет, это не те слезы, на которые обык-
новенно так щедры старички, представляющие вам жалкое свое положение и
несчастия; это были также не те слезы, которые они роняют за стаканом
пуншу; нет! это были слезы, которые текли не спрашиваясь, сами собою,
накопляясь от едкости боли уже овладевшего сердца.
Он не долго после того жил. Я недавно услышал об его смерти. Странно,
однако же, то, что обстоятельства кончины его имели какое-то сходство с
кончиною Пульхерии Ивановны. В один день Афанасий Иванович решился нем-
ного пройтись по саду. Когда он медленно шел по дорожке с обыкновенною
своею беспечностию, вовсе не имея никакой мысли, с ним случилось стран-
ное происшествие. Он вдруг услышал, что позади его произнес кто-то до-
вольно явственным голосом: "Афанасий Иванович!" Он оборотился, но никого
совершенно не было, посмотрел во все стороны, заглянул в кусты - нигде
никого. День был тих, и солнце сияло. Он на минуту задумался: лицо его
как-то оживилось, и он наконец произнес: "Это Пульхерия Ивановна
зяйственные заведения.
Когда мы сели за стол, девка завязала Афанасия Ивановича салфеткою, -
и очень хорошо сделала, потому что без того он бы весь халат свой запач-
кал соусом. Я старался его чем-нибудь занять и рассказывал ему разные
новости; он слушал с тою же улыбкою, но по временам взгляд его был со-
вершенно бесчувствен, и мысли в нем не бродили, но исчезали. Часто под-
нимал он ложку с кашею и, вместо того чтобы подносить ко рту, подносил к
носу; вилку свою, вместо того чтобы воткнуть в кусок цыпленка, он тыкал
в графин, и тогда девка, взявши его за руку, наводила на цыпленка. Мы
иногда ожидали по несколько минут следующего блюда. Афанасий Иванович
уже сам замечал это и говорил: "Что это так долго не несут кушанья?" Но
я видел сквозь щель в дверях, что мальчик, разносивший нам блюда, вовсе
не думал о том и спал, свесивши голову на скамью.
"Вот это то кушанье, - сказал Афанасий Иванович, когда подали нам
мнишки со сметаною, - это то кушанье, - продолжал он, и я заметил, что
голос его начал дрожать и слеза готовилась выглянуть из его свинцовых
глаз, но он собирал все усилия, желая удержать ее. - Это то кушанье, ко-
торое по... по... покой... покойни..." - и вдруг брызнул слезами. Рука
его упала на тарелку, тарелка опрокинулась, полетела и разбилась, соус
залил его всего; он сидел бесчувственно, бесчувственно держал ложку, и
слезы, как ручей, как немолчно текущий фонтан, лились, лились ливмя на
застилавшую его салфетку.
"Боже! - думал я, глядя на него,- пять лет всеистребляющего времени -
старик уже бесчувственный, старик, которого жизнь, казалось, ни разу не
возмущало ни одно сильное ощущение души, которого вся жизнь, казалось,
состояла только из сидения на высоком стуле, из ядения сушеных рыбок и
груш, из добродушных рассказов, - и такая долгая, такая жаркая печаль!
Что же сильнее над нами: страсть или привычка? Или все сильные порывы,
весь вихорь наших желаний и кипящих страстей - есть только следствие на-
шего яркого возраста и только по тому одному кажутся глубоки и сокруши-
тельны?" Что бы ни было, но в это время мне казались детскими все наши
страсти против этой долгой, медленной, почти бесчувственной привычки.
Несколько раз силился он выговорить имя покойницы, но на половине слова
спокойное и обыкновенное лицо его судорожно исковеркивалось, и плач ди-
тяти поражал меня в самое сердце. Нет, это не те слезы, на которые обык-
новенно так щедры старички, представляющие вам жалкое свое положение и
несчастия; это были также не те слезы, которые они роняют за стаканом
пуншу; нет! это были слезы, которые текли не спрашиваясь, сами собою,
накопляясь от едкости боли уже овладевшего сердца.
Он не долго после того жил. Я недавно услышал об его смерти. Странно,
однако же, то, что обстоятельства кончины его имели какое-то сходство с
кончиною Пульхерии Ивановны. В один день Афанасий Иванович решился нем-
ного пройтись по саду. Когда он медленно шел по дорожке с обыкновенною
своею беспечностию, вовсе не имея никакой мысли, с ним случилось стран-
ное происшествие. Он вдруг услышал, что позади его произнес кто-то до-
вольно явственным голосом: "Афанасий Иванович!" Он оборотился, но никого
совершенно не было, посмотрел во все стороны, заглянул в кусты - нигде
никого. День был тих, и солнце сияло. Он на минуту задумался: лицо его
как-то оживилось, и он наконец произнес: "Это Пульхерия Ивановна