оме их.
Афанасию Ивановичу было шестьдесят лет, Пульхерии Ивановне пятьдесят
пять. Афанасий Иванович был высокого роста, ходил всегда в бараньем ту-
лупчике, покрытом камлотом, сидел согнувшись и всегда почти улыбался,
хотя бы рассказывал или просто слушал. Пульхерия Ивановна была несколько
сурьезна, почти никогда не смеялась; но на лице и в глазах ее было напи-
сано столько доброты, столько готовности угостить вас всем, что было у
них лучшего, что вы, верно, нашли бы улыбку уже чересчур приторною для
ее доброго лица. Легкие морщины на их лицах были расположены с такою
приятностью, что художник, верно бы, украл их. По ним можно было, каза-
лось, читать всю жизнь их, ясную, спокойную жизнь, которую вели старые
национальные, простосердечные и вместе богатые фамилии, всегда составля-
ющие противоположность тем низким малороссиянам, которые выдираются из
дегтярей, торгашей, наполняют, как саранча, палаты и присутственные мес-
та, дерут последнюю копейку с своих же земляков, наводняют Петербург
ябедниками, наживают наконец капитал и торжественно прибавляют к фамилии
своей, оканчивающейся на о, слог въ. Нет, они не были похожи на эти
презренные и жалкие творения, так же как и все малороссийские старинные
и коренные фамилии.
Нельзя было глядеть без участия на их взаимную любовь. Они никогда не
говорили друг другу ты, но всегда вы; вы, Афанасий Иванович; вы, Пульхе-
рия Ивановна. "Это вы продавили стул, Афанасий Иванович?" - "Ничего, не
сердитесь, Пульхерия Ивановна: это я". Они никогда не имели детей, и от-
того вся привязанность их сосредоточивалась на них же самих. Когда-то, в
молодости, Афанасий Иванович служил в компанейцах, был после секунд-ма-
йором, но это уже было очень давно, уже прошло, уже сам Афанасий Ивано-
вич почти никогда не вспоминал об этом. Афанасий Иванович женился трид-
цати лет, когда был молодцом и носил шитый камзол; он даже увез довольно
ловко Пульхерию Ивановну, которую родственники не хотели отдать за него;
но и об этом уже он очень мало помнил, по крайней мере, никогда не гово-
рил.
Все эти давние, необыкновенные происшествия заменились спокойною и
уединенною жизнию, теми дремлющими и вместе какими-то гармоническими
грезами, которые ощущаете вы, сидя на деревенском балконе, обращенном в
сад, когда прекрасный дождь роскошно шумит, хлопая по древесным листьям,
стекая журчащими ручьями и наговаривая дрему на ваши члены, а между тем
радуга крадется из-за деревьев и в виде полуразрушенного свода светит
матовыми семью цветами на небе. Или когда укачивает вас коляска, ныряю-
щая между зелеными кустарниками, а степной перепел гремит и душистая
трава вместе с хлебными колосьями и полевыми цветами лезет в дверцы ко-
ляски, приятно ударяя вас по рукам и лицу.
Он всегда слушал с приятною улыбкою гостей, приезжавших к нему, иног-
да и сам говорил, но больше расспрашивал . Он не принадлежал к числу тех
стариков, которые надоедают вечными похвалами старому времени или пори-
цаниями нового. Он, напротив, расспрашивая вас, показывал большое любо-
пытство и участие к обстоятельствам вашей собственной жизни, удачам и
неудачам, которыми обыкновенно интересуются все добрые старики, хотя оно
несколько похоже на любопытство ребенка, который в то время, когда гово-
рит с вами, рассматривает печатку ваших часов. Тогда лицо его, можно
сказать, дышало добротою.
Комнаты домика, в котором жили наши старички, были мален
Афанасию Ивановичу было шестьдесят лет, Пульхерии Ивановне пятьдесят
пять. Афанасий Иванович был высокого роста, ходил всегда в бараньем ту-
лупчике, покрытом камлотом, сидел согнувшись и всегда почти улыбался,
хотя бы рассказывал или просто слушал. Пульхерия Ивановна была несколько
сурьезна, почти никогда не смеялась; но на лице и в глазах ее было напи-
сано столько доброты, столько готовности угостить вас всем, что было у
них лучшего, что вы, верно, нашли бы улыбку уже чересчур приторною для
ее доброго лица. Легкие морщины на их лицах были расположены с такою
приятностью, что художник, верно бы, украл их. По ним можно было, каза-
лось, читать всю жизнь их, ясную, спокойную жизнь, которую вели старые
национальные, простосердечные и вместе богатые фамилии, всегда составля-
ющие противоположность тем низким малороссиянам, которые выдираются из
дегтярей, торгашей, наполняют, как саранча, палаты и присутственные мес-
та, дерут последнюю копейку с своих же земляков, наводняют Петербург
ябедниками, наживают наконец капитал и торжественно прибавляют к фамилии
своей, оканчивающейся на о, слог въ. Нет, они не были похожи на эти
презренные и жалкие творения, так же как и все малороссийские старинные
и коренные фамилии.
Нельзя было глядеть без участия на их взаимную любовь. Они никогда не
говорили друг другу ты, но всегда вы; вы, Афанасий Иванович; вы, Пульхе-
рия Ивановна. "Это вы продавили стул, Афанасий Иванович?" - "Ничего, не
сердитесь, Пульхерия Ивановна: это я". Они никогда не имели детей, и от-
того вся привязанность их сосредоточивалась на них же самих. Когда-то, в
молодости, Афанасий Иванович служил в компанейцах, был после секунд-ма-
йором, но это уже было очень давно, уже прошло, уже сам Афанасий Ивано-
вич почти никогда не вспоминал об этом. Афанасий Иванович женился трид-
цати лет, когда был молодцом и носил шитый камзол; он даже увез довольно
ловко Пульхерию Ивановну, которую родственники не хотели отдать за него;
но и об этом уже он очень мало помнил, по крайней мере, никогда не гово-
рил.
Все эти давние, необыкновенные происшествия заменились спокойною и
уединенною жизнию, теми дремлющими и вместе какими-то гармоническими
грезами, которые ощущаете вы, сидя на деревенском балконе, обращенном в
сад, когда прекрасный дождь роскошно шумит, хлопая по древесным листьям,
стекая журчащими ручьями и наговаривая дрему на ваши члены, а между тем
радуга крадется из-за деревьев и в виде полуразрушенного свода светит
матовыми семью цветами на небе. Или когда укачивает вас коляска, ныряю-
щая между зелеными кустарниками, а степной перепел гремит и душистая
трава вместе с хлебными колосьями и полевыми цветами лезет в дверцы ко-
ляски, приятно ударяя вас по рукам и лицу.
Он всегда слушал с приятною улыбкою гостей, приезжавших к нему, иног-
да и сам говорил, но больше расспрашивал . Он не принадлежал к числу тех
стариков, которые надоедают вечными похвалами старому времени или пори-
цаниями нового. Он, напротив, расспрашивая вас, показывал большое любо-
пытство и участие к обстоятельствам вашей собственной жизни, удачам и
неудачам, которыми обыкновенно интересуются все добрые старики, хотя оно
несколько похоже на любопытство ребенка, который в то время, когда гово-
рит с вами, рассматривает печатку ваших часов. Тогда лицо его, можно
сказать, дышало добротою.
Комнаты домика, в котором жили наши старички, были мален