я вам, Иван Иванович, нанес вред? - сказал Иван Никифоро-
вич.
Еще одна минута объяснения - и давнишняя вражда готова была погас-
нуть. Уже Иван Никифорович полез в карман, чтобы достать рожок и ска-
зать: "Одолжайтесь".
- Разве это не вред, - отвечал Иван Иванович, не подымая глаз, - ког-
да вы, милостивый государь, оскорбили мой чин и фамилию таким словом,
которое неприлично здесь сказать?
- Позвольте вам сказать по-дружески, Иван Иванович! (при этом Иван
Никифорович дотронулся пальцем до пуговицы Ивана Ивановича, что означало
совершенное его расположение), - вы обиделись за черт знает что такое:
за то, что я вас назвал гусаком...
Иван Никифорович спохватился, что сделал неосторожность, произнесши
это слово; но уже было поздно: слово было произнесено.
Все пошло к черту!
Когда при произнесении этого слова без свидетелей Иван Иванович вышел
из себя и пришел в такой гнев, в каком не дай бог видывать человека, -
что ж теперь, посудите, любезные читатели, что теперь, когда это
убийственное слово произнесено было в собрании, в котором находилось
множество дам, перед которыми Иван Иванович любил быть особенно прилич-
ным? Поступи Иван Никифорович не таким образом, скажи он птица, а не гу-
сак, еще бы можно было поправить.
Но - все кончено!
Он бросил на Ивана Никифоровича взгляд - и какой взгляд! Если бы это-
му взгляду придана была власть исполнительная, то он обратил бы в прах
Ивана Никиноровича. Гости поняли этот взгляд и поспешили сами разлучить
их. И этот человек, образец кротости, который ни одну нищую не пропус-
кал, чтоб не расспросить ее, выбежал в ужасном бешенстве. Такие сильные
бури производят страсти!
Целый месяц ничего не было слышно об Иване Ивановиче.
Он заперся в своем доме. Заветный сундук был отперт, из сундука были
вынуты - что же? карбованцы! старые, дедовские карбованцы! И эти карбо-
ванцы перешли в запачканные руки чернильных дельцов. Дело было перенесе-
но в палату. И когда получил Иван Иванович радостное известие, что завт-
ра решится оно, тогда только выглянул на свет и решился выйти из дому.
Увы! с того времени палата извещала ежедневно, что дело кончится завтра,
в продолжение десяти лет!
---------
Назад тому лет пять я проезжал чрез город Миргород.
Я ехал в дурное время. Тогда стояла осень с своею грустно-сырою пого-
дою, грязью и туманом. Какая-то ненатуральная зелень - творение скучных,
беспрерывных дождей - покрывала жидкою сетью поля и нивы, к которым она
так пристала, как шалости старику, розы - старухе. На меня тогда сильное
влияние производила погода: я скучал, когда она была скучна. Но, несмот-
ря на то, когда я стал подъезжать к Миргороду, то почувствовал, что у
меня сердце бьется сильно. Боже, сколько воспоминаний! Я двенадцать лет
не видал Миргорода. Здесь жили тогда в трогательной дружбе два
единственные человека, два единственные друга. А сколько вымерло знаме-
нитых людей! Судья Демьян Демьянович уже тогда был покойником; Иван Ива-
нович, что с кривым глазом, тоже приказал долго жить. Я въехал в главную
улицу; везде стояли шесты с привязанным вверху пуком соломы: производи-
лась какая-то новая планировка! Несколько изб было снесено. Остатки за-
боров и плетней торчали уныло.
День был тогда праздничный; я приказал рогоженную кибитку свою оста-
новить перед церковью и вошел так тихо, что никто не обратился. Правда,
и некому было. Церковь была пуст
вич.
Еще одна минута объяснения - и давнишняя вражда готова была погас-
нуть. Уже Иван Никифорович полез в карман, чтобы достать рожок и ска-
зать: "Одолжайтесь".
- Разве это не вред, - отвечал Иван Иванович, не подымая глаз, - ког-
да вы, милостивый государь, оскорбили мой чин и фамилию таким словом,
которое неприлично здесь сказать?
- Позвольте вам сказать по-дружески, Иван Иванович! (при этом Иван
Никифорович дотронулся пальцем до пуговицы Ивана Ивановича, что означало
совершенное его расположение), - вы обиделись за черт знает что такое:
за то, что я вас назвал гусаком...
Иван Никифорович спохватился, что сделал неосторожность, произнесши
это слово; но уже было поздно: слово было произнесено.
Все пошло к черту!
Когда при произнесении этого слова без свидетелей Иван Иванович вышел
из себя и пришел в такой гнев, в каком не дай бог видывать человека, -
что ж теперь, посудите, любезные читатели, что теперь, когда это
убийственное слово произнесено было в собрании, в котором находилось
множество дам, перед которыми Иван Иванович любил быть особенно прилич-
ным? Поступи Иван Никифорович не таким образом, скажи он птица, а не гу-
сак, еще бы можно было поправить.
Но - все кончено!
Он бросил на Ивана Никифоровича взгляд - и какой взгляд! Если бы это-
му взгляду придана была власть исполнительная, то он обратил бы в прах
Ивана Никиноровича. Гости поняли этот взгляд и поспешили сами разлучить
их. И этот человек, образец кротости, который ни одну нищую не пропус-
кал, чтоб не расспросить ее, выбежал в ужасном бешенстве. Такие сильные
бури производят страсти!
Целый месяц ничего не было слышно об Иване Ивановиче.
Он заперся в своем доме. Заветный сундук был отперт, из сундука были
вынуты - что же? карбованцы! старые, дедовские карбованцы! И эти карбо-
ванцы перешли в запачканные руки чернильных дельцов. Дело было перенесе-
но в палату. И когда получил Иван Иванович радостное известие, что завт-
ра решится оно, тогда только выглянул на свет и решился выйти из дому.
Увы! с того времени палата извещала ежедневно, что дело кончится завтра,
в продолжение десяти лет!
---------
Назад тому лет пять я проезжал чрез город Миргород.
Я ехал в дурное время. Тогда стояла осень с своею грустно-сырою пого-
дою, грязью и туманом. Какая-то ненатуральная зелень - творение скучных,
беспрерывных дождей - покрывала жидкою сетью поля и нивы, к которым она
так пристала, как шалости старику, розы - старухе. На меня тогда сильное
влияние производила погода: я скучал, когда она была скучна. Но, несмот-
ря на то, когда я стал подъезжать к Миргороду, то почувствовал, что у
меня сердце бьется сильно. Боже, сколько воспоминаний! Я двенадцать лет
не видал Миргорода. Здесь жили тогда в трогательной дружбе два
единственные человека, два единственные друга. А сколько вымерло знаме-
нитых людей! Судья Демьян Демьянович уже тогда был покойником; Иван Ива-
нович, что с кривым глазом, тоже приказал долго жить. Я въехал в главную
улицу; везде стояли шесты с привязанным вверху пуком соломы: производи-
лась какая-то новая планировка! Несколько изб было снесено. Остатки за-
боров и плетней торчали уныло.
День был тогда праздничный; я приказал рогоженную кибитку свою оста-
новить перед церковью и вошел так тихо, что никто не обратился. Правда,
и некому было. Церковь была пуст