его Миргорода.
Городничий давал ассамблею! Где возьму я кистей и красок, чтобы изоб-
разить разнообразие съезда и великолепное пиршество? Возьмите часы, отк-
ройте их и посмотрите, что там делается! Не правда ли, чепуха страшная?
Представьте же теперь себе, что почти столько же, если не больше, колес
стояло среди двора городничего. Каких бричек и повозок там не было! Одна
- зад широкий, а перед узенький; другая - зад узенький, а перед широкий.
Одна была и бричка и повозка вместе; другая ни бричка, ни повозка; иная
была похожа на огромную копну сена или на толстую купчиху; другая на
растрепанного жида или на скелет, еще не совсем освободившийся от кожи;
иная была в профиле совершенная трубка с чубуком; другая была ни на что
не похожа, представляя какое-то странное существо, совершенно безобраз-
ное и чрезвычайно фантастическое. Из среды этого хаоса колес и козел
возвышалось подобие кареты с комнатным окном, перекрещенным толстым пе-
реплетом. Кучера, в серых чекменях, свитках и серяках, в бараньих шапках
и разнокалиберных фуражках, с трубками в руках, проводили по двору расп-
ряженных лошадей. Что за ассамблею дал городничий! Позвольте, я перечту
всех, которые были там: Тарас Тарасович, Евпл Акинфович, Евтихий Евтихи-
евич, Иван Иванович - не тот Иван Иванович, а другой, Савва Гаврилович,
наш Иван Иванович, Елевферий Елевфериевич, Макар Назарьевич, Фома Гри-
горьевич... Не могу далее! не в силах! Рука устает писать! А сколько бы-
ло дам! смуглых и белолицых, длинных и коротеньких, толстых, как Иван
Никифорович, и таких тонких, что казалось, каждую можно было упрятать в
шпажные ножны городничего. Сколько чепцов! сколько платьев! красных,
желтых, кофейных, зеленых, синих, новых, перелицованных, перекроенных;
платков, лент, ридикулей! Прощайте, бедные глаза! вы никуда не будете
годиться после этого спектакля. А какой длинный стол был вытянут! А как
разговорилось все, какой шум подняли! Куда против этого мельница со все-
ми своими жерновами, колесами, шестерней, ступами! Не могу вам сказать
наверно, о чем они говорили, но должно думать, что о многих приятных и
полезных вещах, как-то: о погоде, о собаках, о пшенице, о чепчиках, о
жеребцах. Наконец Иван Иванович - не тот Иван Иванович, а другой, у ко-
торого один глаз крив, - сказал:
- Мне очень странно, что правый глаз мой (кривой Иван Иванович всегда
говорил о себе иронически) не видит Ивана Никифоровича господина Довгоч-
хуна.
- Не хотел прийти! - сказал городничий.
- Как так?
- Вот уже, слава богу, есть два года, как поссорились они между со-
бою, то есть Иван Иванович с Иваном Никифоровичем; и где один, туда дру-
гой ни за что не пойдет!
- Что вы говорите! - При этом кривой Иван Иванович поднял глаза вверх
и сложил руки вместе. - Что ж теперь, если уже люди с добрыми глазами не
живут в мире, где же жить мне в ладу с кривым моим оком!
На эти слова все засмеялись во весь рот. Все очень любили кривого
Ивана Ивановича за то, что он отпускал шутки совершенно во вкусе нынеш-
нем. Сам высокий, худощавый человек, в байковом сюртуке, с пластырем на
носу, который до того сидел в углу и ни разу не переменил движения на
своем лице, даже когда залетела к нему в нос муха, - этот самый господин
встал с своего места и подвинулся ближе к толпе, обступившей кривого
Ивана Ивановича.
- Послушайте! - сказал кривой Иван Иванович, когда увидел, что его
окружило порядочное общест
Городничий давал ассамблею! Где возьму я кистей и красок, чтобы изоб-
разить разнообразие съезда и великолепное пиршество? Возьмите часы, отк-
ройте их и посмотрите, что там делается! Не правда ли, чепуха страшная?
Представьте же теперь себе, что почти столько же, если не больше, колес
стояло среди двора городничего. Каких бричек и повозок там не было! Одна
- зад широкий, а перед узенький; другая - зад узенький, а перед широкий.
Одна была и бричка и повозка вместе; другая ни бричка, ни повозка; иная
была похожа на огромную копну сена или на толстую купчиху; другая на
растрепанного жида или на скелет, еще не совсем освободившийся от кожи;
иная была в профиле совершенная трубка с чубуком; другая была ни на что
не похожа, представляя какое-то странное существо, совершенно безобраз-
ное и чрезвычайно фантастическое. Из среды этого хаоса колес и козел
возвышалось подобие кареты с комнатным окном, перекрещенным толстым пе-
реплетом. Кучера, в серых чекменях, свитках и серяках, в бараньих шапках
и разнокалиберных фуражках, с трубками в руках, проводили по двору расп-
ряженных лошадей. Что за ассамблею дал городничий! Позвольте, я перечту
всех, которые были там: Тарас Тарасович, Евпл Акинфович, Евтихий Евтихи-
евич, Иван Иванович - не тот Иван Иванович, а другой, Савва Гаврилович,
наш Иван Иванович, Елевферий Елевфериевич, Макар Назарьевич, Фома Гри-
горьевич... Не могу далее! не в силах! Рука устает писать! А сколько бы-
ло дам! смуглых и белолицых, длинных и коротеньких, толстых, как Иван
Никифорович, и таких тонких, что казалось, каждую можно было упрятать в
шпажные ножны городничего. Сколько чепцов! сколько платьев! красных,
желтых, кофейных, зеленых, синих, новых, перелицованных, перекроенных;
платков, лент, ридикулей! Прощайте, бедные глаза! вы никуда не будете
годиться после этого спектакля. А какой длинный стол был вытянут! А как
разговорилось все, какой шум подняли! Куда против этого мельница со все-
ми своими жерновами, колесами, шестерней, ступами! Не могу вам сказать
наверно, о чем они говорили, но должно думать, что о многих приятных и
полезных вещах, как-то: о погоде, о собаках, о пшенице, о чепчиках, о
жеребцах. Наконец Иван Иванович - не тот Иван Иванович, а другой, у ко-
торого один глаз крив, - сказал:
- Мне очень странно, что правый глаз мой (кривой Иван Иванович всегда
говорил о себе иронически) не видит Ивана Никифоровича господина Довгоч-
хуна.
- Не хотел прийти! - сказал городничий.
- Как так?
- Вот уже, слава богу, есть два года, как поссорились они между со-
бою, то есть Иван Иванович с Иваном Никифоровичем; и где один, туда дру-
гой ни за что не пойдет!
- Что вы говорите! - При этом кривой Иван Иванович поднял глаза вверх
и сложил руки вместе. - Что ж теперь, если уже люди с добрыми глазами не
живут в мире, где же жить мне в ладу с кривым моим оком!
На эти слова все засмеялись во весь рот. Все очень любили кривого
Ивана Ивановича за то, что он отпускал шутки совершенно во вкусе нынеш-
нем. Сам высокий, худощавый человек, в байковом сюртуке, с пластырем на
носу, который до того сидел в углу и ни разу не переменил движения на
своем лице, даже когда залетела к нему в нос муха, - этот самый господин
встал с своего места и подвинулся ближе к толпе, обступившей кривого
Ивана Ивановича.
- Послушайте! - сказал кривой Иван Иванович, когда увидел, что его
окружило порядочное общест