с чувством достоинства,
немного расставив свои руки: "Признаюсь, после этаких обидных с вашей
стороны замечаний я ничего не могу прибавить..." - и вышел.
Он приехал домой, едва слыша под собою ноги. Были уже сумерки.
Печальною или чрезвычайно гадкою показалась ему квартира после всех этих
неудачных исканий. Взошедши в переднюю, увидел он на кожаном запачканном
диване лакея своего Ивана, который, лежа на спине, плевал в потолок и
попадал довольно удачно в одно и то же место. Такое равнодушие человека
взбесило его; он ударил его шляпою по лбу, примолвив: "Ты, свинья, всегда
глупостями занимаешься!"
Иван вскочил вдруг с своего места и бросился со всех ног снимать с
него плащ.
Вошедши в свою комнату, майор, усталый и печальный, бросился в кресла
и наконец после нескольких вздохов сказал:
- Боже мой! боже мой! За что это такое несчастие? Будь я без руки или
без ноги - все бы это лучше; будь я без ушей - скверно, однако ж все
сноснее; но без носа человек - черт знает что: птица не птица, гражданин не
гражданин, - просто возьми да и вышвырни за окошко! И пусть бы уже на войне
отрубили или на дуэли, или я сам был причиною; но ведь пропал ни за что ни
про что, пропал даром, ни за грош!.. Только нет, не может быть, - прибавил
он, немного подумав. - Невероятно, чтобы нос пропал; никаким образом
невероятно. Это, верно, или во сне снится, или просто грезится; может быть,
я как-нибудь ошибкою выпил вместо воды водку, которою вытираю после бритья
себе бороду. Иван, дурак, не принял, и я, верно, хватил ее.
Чтобы действительно увериться, что он не пьян, майор ущипнул себя так
больно, что сам вскрикнул. Эта боль совершенно уверила его, что он
действует и живет наяву. Он потихоньку приблизился к зеркалу и сначала
зажмурил глаза с той мыслию, что авось-либо нос покажется на своем месте;
но в ту же минуту отскочил назад, сказавши:
- Экой пасквильный вид!
Это было, точно, непонятно. Если бы пропала пуговица, серебряная
ложка, часы или что-нибудь подобное; но пропасть, и кому же пропасть? и
притом еще на собственной квартире!.. Майор Ковалев, сообразя все
обстоятельства, предполагал едва ли не ближе всего к истине, что виною
этого должен быть не кто другой, как штаб-офицерша Подточина, которая
желала, чтобы он женился на ее дочери. Он и сам любил за нею
приволокнуться, но избегал окончательной разделки. Когда же штаб-офицерша
объявила ему напрямик, что она хочет выдать ее за него, он потихоньку
отчалил с своими комплиментами, сказавши, что еще молод, что нужно ему
прослужить лет пяток, чтобы уже ровно было сорок два года. И потому
штаб-офицерша, верно из мщения, решилась его испортить и наняла для этого
каких-нибудь колдовок-баб, потому что никаким образом нельзя было
предположить, чтобы нос был отрезан: никто не входил к нему в комнату;
цирюльник же Иван Яковлевич брил его еще в среду, а в продолжение всей
среды и даже во весь четверток нос у него был цел - это он помнил и знал
очень хорошо; притом была бы им чувствуема боль, и, без сомнения, рана не
могла бы так скоро зажить и быть гладкою, как блин. Он строил в голове
планы: звать ли штаб-офицершу формальным порядком в суд или явиться к ней
самому и уличить ее. Размышления его прерваны были светом, блеснувшим
сквозь все скважины дверей, который дал знать, что свеча в передней уже
зажжена Иваном. Скоро показался и сам Иван, неся ее перед собою и озаряя
ярко всю комнату. Первым движением Ковалева было схватить
немного расставив свои руки: "Признаюсь, после этаких обидных с вашей
стороны замечаний я ничего не могу прибавить..." - и вышел.
Он приехал домой, едва слыша под собою ноги. Были уже сумерки.
Печальною или чрезвычайно гадкою показалась ему квартира после всех этих
неудачных исканий. Взошедши в переднюю, увидел он на кожаном запачканном
диване лакея своего Ивана, который, лежа на спине, плевал в потолок и
попадал довольно удачно в одно и то же место. Такое равнодушие человека
взбесило его; он ударил его шляпою по лбу, примолвив: "Ты, свинья, всегда
глупостями занимаешься!"
Иван вскочил вдруг с своего места и бросился со всех ног снимать с
него плащ.
Вошедши в свою комнату, майор, усталый и печальный, бросился в кресла
и наконец после нескольких вздохов сказал:
- Боже мой! боже мой! За что это такое несчастие? Будь я без руки или
без ноги - все бы это лучше; будь я без ушей - скверно, однако ж все
сноснее; но без носа человек - черт знает что: птица не птица, гражданин не
гражданин, - просто возьми да и вышвырни за окошко! И пусть бы уже на войне
отрубили или на дуэли, или я сам был причиною; но ведь пропал ни за что ни
про что, пропал даром, ни за грош!.. Только нет, не может быть, - прибавил
он, немного подумав. - Невероятно, чтобы нос пропал; никаким образом
невероятно. Это, верно, или во сне снится, или просто грезится; может быть,
я как-нибудь ошибкою выпил вместо воды водку, которою вытираю после бритья
себе бороду. Иван, дурак, не принял, и я, верно, хватил ее.
Чтобы действительно увериться, что он не пьян, майор ущипнул себя так
больно, что сам вскрикнул. Эта боль совершенно уверила его, что он
действует и живет наяву. Он потихоньку приблизился к зеркалу и сначала
зажмурил глаза с той мыслию, что авось-либо нос покажется на своем месте;
но в ту же минуту отскочил назад, сказавши:
- Экой пасквильный вид!
Это было, точно, непонятно. Если бы пропала пуговица, серебряная
ложка, часы или что-нибудь подобное; но пропасть, и кому же пропасть? и
притом еще на собственной квартире!.. Майор Ковалев, сообразя все
обстоятельства, предполагал едва ли не ближе всего к истине, что виною
этого должен быть не кто другой, как штаб-офицерша Подточина, которая
желала, чтобы он женился на ее дочери. Он и сам любил за нею
приволокнуться, но избегал окончательной разделки. Когда же штаб-офицерша
объявила ему напрямик, что она хочет выдать ее за него, он потихоньку
отчалил с своими комплиментами, сказавши, что еще молод, что нужно ему
прослужить лет пяток, чтобы уже ровно было сорок два года. И потому
штаб-офицерша, верно из мщения, решилась его испортить и наняла для этого
каких-нибудь колдовок-баб, потому что никаким образом нельзя было
предположить, чтобы нос был отрезан: никто не входил к нему в комнату;
цирюльник же Иван Яковлевич брил его еще в среду, а в продолжение всей
среды и даже во весь четверток нос у него был цел - это он помнил и знал
очень хорошо; притом была бы им чувствуема боль, и, без сомнения, рана не
могла бы так скоро зажить и быть гладкою, как блин. Он строил в голове
планы: звать ли штаб-офицершу формальным порядком в суд или явиться к ней
самому и уличить ее. Размышления его прерваны были светом, блеснувшим
сквозь все скважины дверей, который дал знать, что свеча в передней уже
зажжена Иваном. Скоро показался и сам Иван, неся ее перед собою и озаряя
ярко всю комнату. Первым движением Ковалева было схватить