бы всякий, встретивший его, мог в
ту же минуту его представить к нему или, по крайней мере, дать знать о
месте пребывания. Итак, он, решив на этом, велел извозчику ехать в газетную
экспедицию и во всю дорогу не переставал его тузить кулаком в спину,
приговаривая: "Скорей, подлец! скорей, мошенник!" - "Эх, барин!" - говорил
извозчик, потряхивая головой и стегая вожжой свою лошадь, на которой шерсть
была длинная, как на болонке. Дрожки наконец остановились, и Ковалев,
запыхавшись, вбежал в небольшую приемную комнату, где седой чиновник, в
старом фраке и очках, сидел за столом и, взявши в зубы перо, считал
принесенные медные деньги.
- Кто здесь принимает объявления? - закричал Ковалев. - А,
здравствуйте!
- Мое почтение, - сказал седой чиновник, поднявши на минуту глаза и
опустивши их снова на разложенные кучи денег.
- Я желаю припечатать...
- Позвольте. Прошу немножко повременить, - произнес чиновник, ставя
одною рукою цифру на бумаге и передвигая пальцами левой руки два очка на
счетах.
Лакей с галунами и наружностию, показывавшею пребывание его в
аристократическом доме, стоял возле стола, с запискою в руках, и почел
приличным показать своюобщежительность:
- Поверите ли, сударь, что собачонка не ст'оит восьми гривен, то есть
я не дал бы за нее и восьми грошей; а графиня любит, ей-богу, любит, - и
вот тому, кто ее отыщет, сто рублей! Если сказать по приличию, то вот так,
как мы теперь с вами, вкусы людей совсем не совместны: уж когда охотник, то
держи легавую собаку или пуделя; не пожалей пятисот, тысячу дай, но зато уж
чтоб была собака хорошая.
Почтенный чиновник слушал это с значительною миною и в то же время
занимался сметою: сколько букв принесенной записке. По сторонам стояло
множество старух, купеческих сидельцев и дворников с записками. В одной
значилось, что отпускается в услужение кучер трезвого поведения; в другой -
малоподержанная коляска, вывезенная в 1814 году из Парижа; там отпускалась
дворовая девка девятнадцати лет, упражнявшаяся в прачечном деле, годная и
для других работ; прочные дрожки без одной рессоры; молодая горячая лошадь
в серых яблоках, семнадцати лет от роду; новые, полученные из Лондона,
семена репы и редиса; дача со всеми угодьями: двумя стойлами для лошадей и
местом, на котором можно развести превосходный березовый или еловый сад;
там же находился вызов желающих купить старые подошвы, с приглашением
явиться к переторжке каждый день от восьми до трех часов утра. Комната, в
которой местилось все это общество, была маленькая, и воздух в ней был
чрезвычайно густ; но коллежский асессор Ковалев не мог слышать запаха,
потому что закрылся платком и потому что самый нос его находился бог знает
в какие местах.
- Милостивый государь, позвольте вас попросить... Мне очень нужно, -
сказал он наконец с нетерпением.
- Сейчас, сейчас! Два рубля сорок три копейки! Сию минуту! Рубль
шестьдесят четыре копейки! - говорил седовласый господин, бросая старухам и
дворникам записки в глаза. - Вам что угодно? - наконец сказал он,
обратившись к Ковалеву.
- Я прошу...- сказал Ковалев, - случилось мошенничество или
плутовство, я до сих пор не могу никак узнать. Я прошу только припечатать,
что тот, кто ко мне этого подлеца представит, получит достаточное
вознаграждение.
- Позвольте узнать, как ваша фамилия?
- Нет, зачем же фамилию? Мне нельзя сказать ее. У меня много знакомых:
Чехтарева, статская советниц
ту же минуту его представить к нему или, по крайней мере, дать знать о
месте пребывания. Итак, он, решив на этом, велел извозчику ехать в газетную
экспедицию и во всю дорогу не переставал его тузить кулаком в спину,
приговаривая: "Скорей, подлец! скорей, мошенник!" - "Эх, барин!" - говорил
извозчик, потряхивая головой и стегая вожжой свою лошадь, на которой шерсть
была длинная, как на болонке. Дрожки наконец остановились, и Ковалев,
запыхавшись, вбежал в небольшую приемную комнату, где седой чиновник, в
старом фраке и очках, сидел за столом и, взявши в зубы перо, считал
принесенные медные деньги.
- Кто здесь принимает объявления? - закричал Ковалев. - А,
здравствуйте!
- Мое почтение, - сказал седой чиновник, поднявши на минуту глаза и
опустивши их снова на разложенные кучи денег.
- Я желаю припечатать...
- Позвольте. Прошу немножко повременить, - произнес чиновник, ставя
одною рукою цифру на бумаге и передвигая пальцами левой руки два очка на
счетах.
Лакей с галунами и наружностию, показывавшею пребывание его в
аристократическом доме, стоял возле стола, с запискою в руках, и почел
приличным показать своюобщежительность:
- Поверите ли, сударь, что собачонка не ст'оит восьми гривен, то есть
я не дал бы за нее и восьми грошей; а графиня любит, ей-богу, любит, - и
вот тому, кто ее отыщет, сто рублей! Если сказать по приличию, то вот так,
как мы теперь с вами, вкусы людей совсем не совместны: уж когда охотник, то
держи легавую собаку или пуделя; не пожалей пятисот, тысячу дай, но зато уж
чтоб была собака хорошая.
Почтенный чиновник слушал это с значительною миною и в то же время
занимался сметою: сколько букв принесенной записке. По сторонам стояло
множество старух, купеческих сидельцев и дворников с записками. В одной
значилось, что отпускается в услужение кучер трезвого поведения; в другой -
малоподержанная коляска, вывезенная в 1814 году из Парижа; там отпускалась
дворовая девка девятнадцати лет, упражнявшаяся в прачечном деле, годная и
для других работ; прочные дрожки без одной рессоры; молодая горячая лошадь
в серых яблоках, семнадцати лет от роду; новые, полученные из Лондона,
семена репы и редиса; дача со всеми угодьями: двумя стойлами для лошадей и
местом, на котором можно развести превосходный березовый или еловый сад;
там же находился вызов желающих купить старые подошвы, с приглашением
явиться к переторжке каждый день от восьми до трех часов утра. Комната, в
которой местилось все это общество, была маленькая, и воздух в ней был
чрезвычайно густ; но коллежский асессор Ковалев не мог слышать запаха,
потому что закрылся платком и потому что самый нос его находился бог знает
в какие местах.
- Милостивый государь, позвольте вас попросить... Мне очень нужно, -
сказал он наконец с нетерпением.
- Сейчас, сейчас! Два рубля сорок три копейки! Сию минуту! Рубль
шестьдесят четыре копейки! - говорил седовласый господин, бросая старухам и
дворникам записки в глаза. - Вам что угодно? - наконец сказал он,
обратившись к Ковалеву.
- Я прошу...- сказал Ковалев, - случилось мошенничество или
плутовство, я до сих пор не могу никак узнать. Я прошу только припечатать,
что тот, кто ко мне этого подлеца представит, получит достаточное
вознаграждение.
- Позвольте узнать, как ваша фамилия?
- Нет, зачем же фамилию? Мне нельзя сказать ее. У меня много знакомых:
Чехтарева, статская советниц