ом ей рад; однако ж она ездила и проживала у
него по целым неделям, а иногда и более. Тогда она отбирала ключи и весь
дом брала на свои руки. Это было очень неприятно Ивану Никифоровичу, од-
нако ж он, к удивлению, слушал ее, как ребенок, и хотя иногда и пытался
спорить, но всегда Агафия Федосеевна брала верх.
Я, признаюсь, не понимаю, для чего это так устроено, что женщины хва-
тают нас за нос так же ловко, как будто за ручку чайника? Или руки их
так созданы, или носы наши ни на что более не годятся. И несмотря, что
нос Ивана Никифоровича был несколько похож на сливу, однако ж она схва-
тила его за этот нос и водила за собою, как собачку. Он даже изменял при
ней, невольно, обыкновенный свой образ жизни: не так долго лежал на
солнце, если же и лежал, то не в натуре, а всегда надевал рубашку и ша-
ровары, хотя Агафия Федосеевна совершенно этого не требовала. Она была
неохотница до церемоний, и, когда у Ивана Никифоровича была лихорадка,
она сама своими руками вытирала его с ног до головы скипидаром и уксу-
сом. Агафия Федосеевна носила на голове чепец, три бородавки на носу и
кофейный капот с желтенькими цветами. Весь стан ее похож был на кадушку,
и оттого отыскать ее талию было так же трудно, как увидеть без зеркала
свой нос. Ножки ее были коротенькие, сформированные на образец двух по-
душек. Она сплетничала, и ела вареные бураки по утрам, и отлично хорошо
ругалась, - и при всех этих разнообразных занятиях лицо ее ни на минуту
не изменяло своего выражения, что обыкновенно могут показывать одни
только женщины.
Как только она проехала, все пошло навыворот.
- Ты, Иван Никифорович, не мирись с ним и не проси прощения: он тебя
погубить хочет, это таковский человек! Ты его еще не знаешь.
Шушукала, шушукала проклятая баба и сделала то, что Иван Никифорович
и слышать не хотел об Иване Ивановиче.
Все приняло другой вид: если соседняя собака затесалась когда на
двор, то ее колотили чем ни попало; ребятишки, перелазившие через забор,
возвращались с воплем, с поднятыми вверх рубашонками и с знаками розг на
спине. Даже самая баба, когда Иван Иванович хотел было ее спросить о
чем-то, сделала такую непристойность, что Иван Иванович, как человек
чрезвычайно деликатный, плюнул и примолвил только: "Экая скверная баба!
хуже своего пана!"
Наконец, к довершению всех оскорблений, ненавистный сосед выстроил
прямо против него, где обыкновенно был перелаз чрез плетень, гусиный
хлев, как будто с особенным намерением усугубить оскорбление. Этот отв-
ратительный для Ивана Ивановича хлев выстроен был с дьявольской ско-
ростью: в один день.
Это возбудило в Иване Ивановиче злость и желание отомстить. Он не по-
казал, однако ж, никакого вида огорчения, несмотря на то, что хлев даже
захватил часть его земли; но сердце у него так билось, что ему было
чрезвычайно трудно сохранять это наружное спокойствие.
Так провел он день. Настала ночь... О, если б я был живописец, я бы
чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит весь Мирго-
род; как неподвижно глядят на него бесчисленные звезды; как видимая ти-
шина оглашается близким и далеким лаем собак; как мимо их несется влюб-
ленный пономарь и перелазит через плетень с рыцарскою бесстрашностию;
как белые стены домов, охваченные лунным светом, становятся белее, осе-
няющие их деревья темнее, тень от дерев ложится чернее, цветы и умолк-
нувшая трава душистее, и свер
него по целым неделям, а иногда и более. Тогда она отбирала ключи и весь
дом брала на свои руки. Это было очень неприятно Ивану Никифоровичу, од-
нако ж он, к удивлению, слушал ее, как ребенок, и хотя иногда и пытался
спорить, но всегда Агафия Федосеевна брала верх.
Я, признаюсь, не понимаю, для чего это так устроено, что женщины хва-
тают нас за нос так же ловко, как будто за ручку чайника? Или руки их
так созданы, или носы наши ни на что более не годятся. И несмотря, что
нос Ивана Никифоровича был несколько похож на сливу, однако ж она схва-
тила его за этот нос и водила за собою, как собачку. Он даже изменял при
ней, невольно, обыкновенный свой образ жизни: не так долго лежал на
солнце, если же и лежал, то не в натуре, а всегда надевал рубашку и ша-
ровары, хотя Агафия Федосеевна совершенно этого не требовала. Она была
неохотница до церемоний, и, когда у Ивана Никифоровича была лихорадка,
она сама своими руками вытирала его с ног до головы скипидаром и уксу-
сом. Агафия Федосеевна носила на голове чепец, три бородавки на носу и
кофейный капот с желтенькими цветами. Весь стан ее похож был на кадушку,
и оттого отыскать ее талию было так же трудно, как увидеть без зеркала
свой нос. Ножки ее были коротенькие, сформированные на образец двух по-
душек. Она сплетничала, и ела вареные бураки по утрам, и отлично хорошо
ругалась, - и при всех этих разнообразных занятиях лицо ее ни на минуту
не изменяло своего выражения, что обыкновенно могут показывать одни
только женщины.
Как только она проехала, все пошло навыворот.
- Ты, Иван Никифорович, не мирись с ним и не проси прощения: он тебя
погубить хочет, это таковский человек! Ты его еще не знаешь.
Шушукала, шушукала проклятая баба и сделала то, что Иван Никифорович
и слышать не хотел об Иване Ивановиче.
Все приняло другой вид: если соседняя собака затесалась когда на
двор, то ее колотили чем ни попало; ребятишки, перелазившие через забор,
возвращались с воплем, с поднятыми вверх рубашонками и с знаками розг на
спине. Даже самая баба, когда Иван Иванович хотел было ее спросить о
чем-то, сделала такую непристойность, что Иван Иванович, как человек
чрезвычайно деликатный, плюнул и примолвил только: "Экая скверная баба!
хуже своего пана!"
Наконец, к довершению всех оскорблений, ненавистный сосед выстроил
прямо против него, где обыкновенно был перелаз чрез плетень, гусиный
хлев, как будто с особенным намерением усугубить оскорбление. Этот отв-
ратительный для Ивана Ивановича хлев выстроен был с дьявольской ско-
ростью: в один день.
Это возбудило в Иване Ивановиче злость и желание отомстить. Он не по-
казал, однако ж, никакого вида огорчения, несмотря на то, что хлев даже
захватил часть его земли; но сердце у него так билось, что ему было
чрезвычайно трудно сохранять это наружное спокойствие.
Так провел он день. Настала ночь... О, если б я был живописец, я бы
чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит весь Мирго-
род; как неподвижно глядят на него бесчисленные звезды; как видимая ти-
шина оглашается близким и далеким лаем собак; как мимо их несется влюб-
ленный пономарь и перелазит через плетень с рыцарскою бесстрашностию;
как белые стены домов, охваченные лунным светом, становятся белее, осе-
няющие их деревья темнее, тень от дерев ложится чернее, цветы и умолк-
нувшая трава душистее, и свер