видно, умел говорить и в рифму. А между тем героя
нашего осенила вдохновеннейшая мысль, какая когда-либо приходила в
человеческую голову. "Эх я Аким-простота, - сказал он сам в себе, - ищу
рукавиц, а обе за поясом! Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока еще
не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да,
положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести
тысяч капиталу! А теперь же время удобное, недавно была эпидемия, народу
вымерло, слава богу, немало. Помещики попроигрывались в карты, закутили и
промотались как следует; все полезло в Петербург служить; имения брошены,
управляются как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее, так
мне с робостью уступит их каждый уже потому только, чтобы не платить за них
подушных денег; может, в другой раз так случится, что с иного и я еще
зашибу за это копейку. Конечно, трудно, хлопотливо, страшно, чтобы
как-нибудь еще не досталось, чтобы не вывести из этого истории. Ну да ведь
дан же человеку на что-нибудь ум. А главное то хорошо, что предмет то
покажется всем невероятным, никто не поверит. Правда, без земли нельзя ни
купить, ни заложить. Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь земли в
Таврической и Херсонской губерниях отдаются даром, только заселяй. Туда я
их всех и переселю! в Херсонскую их! пусть их там живут! А переселение
можно сделать законным образом, как следует по судам. Если захотят
освидетельствовать крестьян: пожалуй, я и тут не прочь, почему же нет? я
представлю и свидетельство за собственноручным подписанием
капитана-исправника. Деревню можно назвать Чичикова слободка или по имени,
данному при крещении: сельцо Павловское". И вот таким образом составился в
голове нашего героя сей странный сюжет, за который, не знаю, будут ли
благодарны ему читатели, а уж как благодарен автор, так и выразить трудно.
Ибо, что ни говори, не приди в голову Чичикову эта мысль, не явилась бы на
свет сия поэма.
Перекрестясь по русскому обычаю, приступил он к исполнению. Под видом
избрания места для жительства и под другими предлогами предпринял он
заглянуть в те и другие углы нашего государства, и преимущественно в те,
которые более других пострадали от несчастных случаев, неурожаев,
смертностей и прочего и прочего, - словом, где бы можно удобнее и дешевле
накупить потребного народа. Он не обращался наобум ко всякому помещику, но
избирал людей более по своему вкусу или таких, с которыми бы можно было с
меньшими затруднениями делать подобные сделки, стараясь прежде
познакомиться, расположить к себе, чтобы, если можно, более дружбою, а не
покупкою приобрести мужиков. Итак, читатели не должны негодовать на автора,
если лица, доныне являвшиеся, не пришлись по его вкусу; это вина Чичикова,
здесь он полный хозяин, и куда ему вздумается, туда и мы должны тащиться. С
нашей стороны, если, точно, падет обвинение за бледность и невзрачность лиц
и характеров, скажем только то, что никогда вначале не видно всего широкого
теченья и объема дела. Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу,
всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные
заводы да фабрики, закопченные дымом, а потом уже выглянут углы
шестиэтажных домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц, все в
колокольнях, колоннах, статуях, башнях, с городским блеском, шумом и громом
и всем, что на диво произвела рука и мысль человека. Как произвелись первые
покупки, читатель уже видел; как пойдет дело далее, к
нашего осенила вдохновеннейшая мысль, какая когда-либо приходила в
человеческую голову. "Эх я Аким-простота, - сказал он сам в себе, - ищу
рукавиц, а обе за поясом! Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока еще
не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да,
положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести
тысяч капиталу! А теперь же время удобное, недавно была эпидемия, народу
вымерло, слава богу, немало. Помещики попроигрывались в карты, закутили и
промотались как следует; все полезло в Петербург служить; имения брошены,
управляются как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее, так
мне с робостью уступит их каждый уже потому только, чтобы не платить за них
подушных денег; может, в другой раз так случится, что с иного и я еще
зашибу за это копейку. Конечно, трудно, хлопотливо, страшно, чтобы
как-нибудь еще не досталось, чтобы не вывести из этого истории. Ну да ведь
дан же человеку на что-нибудь ум. А главное то хорошо, что предмет то
покажется всем невероятным, никто не поверит. Правда, без земли нельзя ни
купить, ни заложить. Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь земли в
Таврической и Херсонской губерниях отдаются даром, только заселяй. Туда я
их всех и переселю! в Херсонскую их! пусть их там живут! А переселение
можно сделать законным образом, как следует по судам. Если захотят
освидетельствовать крестьян: пожалуй, я и тут не прочь, почему же нет? я
представлю и свидетельство за собственноручным подписанием
капитана-исправника. Деревню можно назвать Чичикова слободка или по имени,
данному при крещении: сельцо Павловское". И вот таким образом составился в
голове нашего героя сей странный сюжет, за который, не знаю, будут ли
благодарны ему читатели, а уж как благодарен автор, так и выразить трудно.
Ибо, что ни говори, не приди в голову Чичикову эта мысль, не явилась бы на
свет сия поэма.
Перекрестясь по русскому обычаю, приступил он к исполнению. Под видом
избрания места для жительства и под другими предлогами предпринял он
заглянуть в те и другие углы нашего государства, и преимущественно в те,
которые более других пострадали от несчастных случаев, неурожаев,
смертностей и прочего и прочего, - словом, где бы можно удобнее и дешевле
накупить потребного народа. Он не обращался наобум ко всякому помещику, но
избирал людей более по своему вкусу или таких, с которыми бы можно было с
меньшими затруднениями делать подобные сделки, стараясь прежде
познакомиться, расположить к себе, чтобы, если можно, более дружбою, а не
покупкою приобрести мужиков. Итак, читатели не должны негодовать на автора,
если лица, доныне являвшиеся, не пришлись по его вкусу; это вина Чичикова,
здесь он полный хозяин, и куда ему вздумается, туда и мы должны тащиться. С
нашей стороны, если, точно, падет обвинение за бледность и невзрачность лиц
и характеров, скажем только то, что никогда вначале не видно всего широкого
теченья и объема дела. Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу,
всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные
заводы да фабрики, закопченные дымом, а потом уже выглянут углы
шестиэтажных домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц, все в
колокольнях, колоннах, статуях, башнях, с городским блеском, шумом и громом
и всем, что на диво произвела рука и мысль человека. Как произвелись первые
покупки, читатель уже видел; как пойдет дело далее, к