ли злобное побуждение избить щелчками приятную его наружность,
он, не изменяясь ни в лице, ни в вежливых поступках, приговаривал только:
"Не угодно ли вам будет немножко побеспокоиться и привстать?" Или: "Не
угодно ли вам будет, сударыня, пожаловать в другую комнату? там супруга
одного из наших чиновников объяснится с вами". Или: "Позвольте, вот я
ножичком немного распорю подкладку вашей шинели" - и, говоря это, он
вытаскивал оттуда шали, платки, хладнокровно, как из собственного сундука.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в
колесах, дышлах, лошадиных ушах и невесть в какие местах, куда бы никакому
автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только
одним таможенным чиновникам. Так что бедный путешественник, переехавший
через границу, все еще в продолжение нескольких минут не мог опомниться и,
отирая пот, выступивший мелкою сыпью по всему телу, только крестился да
приговаривал: "Ну, ну!" Положение его весьма походило на положение
школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал его, с
с тем чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно
неожиданным образом. В непродолжительное время не было от него никакого
житья контрабандистам. Это была гроза и отчаяние всего польского жидовства.
Честность и неподкупность его были неодолимы, почти неестественны. Он даже
не составил себе небольшого капитальца из разных конфискованных товаров и
отбираемых кое-какие вещиц, не поступающих в казну во избежание лишней
переписки. Такая ревностно-бескорыстная служба не могла не сделаться
предметом общего удивления и не дойти наконец до сведения начальства. Он
получил чин и повышение и вслед за тем представил проект изловить всех
контрабандистов, прося только средств исполнить его самому. Ему тот же час
вручена была команда и неограниченное право производить всякие поиски.
Этого только ему и хотелось. В то время образовалось сильное общество
контрабандистов обдуманно-правильным образом; на миллионы сулило выгод
дерзкое предприятие. Он давно уже имел сведение о нем и даже отказал
подосланным подкупить, сказавши сухо: "Еще не время".
Получив же в свое распоряжение все, в ту же минуту дал знать обществу,
сказавши: "Теперь пора". Расчет был слишком верен. Тут в один год он мог
получить то, чего не выиграл бы в двадцать лет самой ревностной службы.
Прежде он не хотел вступать ни в какие сношения с ними, потому что был не
более как простой пешкой, стало быть, немного получил бы; но теперь...
теперь совсем другое дело: он мог предложить какие угодно условия. Чтобы
дело шло беспрепятственней, он склонил и другого чиновника, своего
товарища, который не устоял против соблазна, несмотря на то что волосом был
сед. Условия были заключены, и общество приступило к действиям. Действия
начались блистательно: читатель, без сомнения, слышал так часто повторяемую
историю об остроумном путешествии испанских баранов, которые, совершив
переход через границу в двойных тулупчиках, пронесли под тулупчиками на
миллион брабантских кружев. Это происшествие случилось именно тогда, когда
Чичиков служил при таможне. Не участвуй он сам в этом предприятии, никаким
жидам в мире не удалось бы привести в исполнение подобного дела. После трех
или четырех бараньих походов через границу у обоих чиновников очутилось по
четыреста тысяч капиталу. У Чичикова, говорят, даже перевалило и за
пятьсот, потому что был побойчее. Бог знает до какой бы громадной ц
он, не изменяясь ни в лице, ни в вежливых поступках, приговаривал только:
"Не угодно ли вам будет немножко побеспокоиться и привстать?" Или: "Не
угодно ли вам будет, сударыня, пожаловать в другую комнату? там супруга
одного из наших чиновников объяснится с вами". Или: "Позвольте, вот я
ножичком немного распорю подкладку вашей шинели" - и, говоря это, он
вытаскивал оттуда шали, платки, хладнокровно, как из собственного сундука.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в
колесах, дышлах, лошадиных ушах и невесть в какие местах, куда бы никакому
автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только
одним таможенным чиновникам. Так что бедный путешественник, переехавший
через границу, все еще в продолжение нескольких минут не мог опомниться и,
отирая пот, выступивший мелкою сыпью по всему телу, только крестился да
приговаривал: "Ну, ну!" Положение его весьма походило на положение
школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал его, с
с тем чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно
неожиданным образом. В непродолжительное время не было от него никакого
житья контрабандистам. Это была гроза и отчаяние всего польского жидовства.
Честность и неподкупность его были неодолимы, почти неестественны. Он даже
не составил себе небольшого капитальца из разных конфискованных товаров и
отбираемых кое-какие вещиц, не поступающих в казну во избежание лишней
переписки. Такая ревностно-бескорыстная служба не могла не сделаться
предметом общего удивления и не дойти наконец до сведения начальства. Он
получил чин и повышение и вслед за тем представил проект изловить всех
контрабандистов, прося только средств исполнить его самому. Ему тот же час
вручена была команда и неограниченное право производить всякие поиски.
Этого только ему и хотелось. В то время образовалось сильное общество
контрабандистов обдуманно-правильным образом; на миллионы сулило выгод
дерзкое предприятие. Он давно уже имел сведение о нем и даже отказал
подосланным подкупить, сказавши сухо: "Еще не время".
Получив же в свое распоряжение все, в ту же минуту дал знать обществу,
сказавши: "Теперь пора". Расчет был слишком верен. Тут в один год он мог
получить то, чего не выиграл бы в двадцать лет самой ревностной службы.
Прежде он не хотел вступать ни в какие сношения с ними, потому что был не
более как простой пешкой, стало быть, немного получил бы; но теперь...
теперь совсем другое дело: он мог предложить какие угодно условия. Чтобы
дело шло беспрепятственней, он склонил и другого чиновника, своего
товарища, который не устоял против соблазна, несмотря на то что волосом был
сед. Условия были заключены, и общество приступило к действиям. Действия
начались блистательно: читатель, без сомнения, слышал так часто повторяемую
историю об остроумном путешествии испанских баранов, которые, совершив
переход через границу в двойных тулупчиках, пронесли под тулупчиками на
миллион брабантских кружев. Это происшествие случилось именно тогда, когда
Чичиков служил при таможне. Не участвуй он сам в этом предприятии, никаким
жидам в мире не удалось бы привести в исполнение подобного дела. После трех
или четырех бараньих походов через границу у обоих чиновников очутилось по
четыреста тысяч капиталу. У Чичикова, говорят, даже перевалило и за
пятьсот, потому что был побойчее. Бог знает до какой бы громадной ц