ь судьбы, негодовал на
несправедливость людей и, однако же, не мог отказаться от новых попыток.
Словом, он показал терпенье, пред которым ничто деревянное терпенье немца,
заключенное уже в медленном, ленивом обращении крови его. Кровь Чичикова,
напротив, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб набросить
узду на все то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять на свободе. Он
рассуждал, и в рассуждении его видна была некоторая сторона справедливости:
"Почему ж я? зачем на меня обрушилась беда? Кто ж зевает теперь на
должности? - все приобретают. Несчастным я не сделал никого: я не ограбил
вдову, я не пустил никого по миру, пользовался я от избытков, брал там, где
всякий брал бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы. За что же
другие благоденствуют, и почему должен я пропасть червем? И что я теперь?
Куда я гожусь? какими глазами я стану смотреть теперь в глаза всякому
почтенному отцу семейства? Как не чувствовать мне угрызения совести, зная,
что даром бременю землю, и что скажут потом мои дети? Вот, скажут, отец,
скотина, не оставил нам никакого состояния!"
Уже известно, что Чичиков сильно заботился о своих потомках. Такой
чувствительный предмет! Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил
руку, если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою: а
что скажут дети? И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося
только одним глазом вбок, не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно все,
что к нему поближе: мыло ли стоит, свечи ли, сало, канарейка ли попалась
под лапу - словом, не пропускает ничего. Так жаловался и плакал герой наш,
а между тем деятельность никак не умирала в голове его; там все хотело
что-то строиться и ждало только плана. Вновь съежился он, вновь принялся
вести трудную жизнь, вновь ограничил себя во всем, вновь из чистоты и
приличного положения опустился в грязь и низменную жизнь. И в ожидании
лучшего принужден был даже заняться званием поверенного, званием, еще не
приобретшим у нас гражданства, толкаемым со всех сторон, плоха уважаемым
мелкою приказною тварью и даже самими доверителями, осужденным на
пресмыканье в передних, грубости и прочее, но нужда заставила решиться на
все. Из поручений досталось ему, между прочим, одно: похлопотать о
заложении в опекунский совет нескольких сот крестьян. Имение было
расстроено в последней степени. Расстроено оно было скотскими падежами,
плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших
работников, и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в
Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до
последней копейки, так что уж не на что было есть. По этой-то причине
понадобилось наконец заложить последнее оставшееся имение. Заклад в казну
был тогда еще дело новое, на которое решались не без страха. Чичиков в
качестве поверенного, прежде расположивши всех (без предварительного
расположения, как известно, не может быть даже взята простая справка или
выправка, все же хоть по бутылке мадеры придется влить во всякую глотку), -
итак, расположивши всех, кого следует, объяснил он, что вот какое, между
прочим, обстоятельство: половина крестьян вымерла, так чтобы не было
каких-нибудь потом привязок...
- Да ведь они по ревизской сказке числятся? - сказал секретарь.
- Числятся, - отвечал Чичиков.
- Ну, так чего же вы оробели? - сказал секретарь, - один умер, другой
родится, а все в дело годится.
Секретарь, как
несправедливость людей и, однако же, не мог отказаться от новых попыток.
Словом, он показал терпенье, пред которым ничто деревянное терпенье немца,
заключенное уже в медленном, ленивом обращении крови его. Кровь Чичикова,
напротив, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб набросить
узду на все то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять на свободе. Он
рассуждал, и в рассуждении его видна была некоторая сторона справедливости:
"Почему ж я? зачем на меня обрушилась беда? Кто ж зевает теперь на
должности? - все приобретают. Несчастным я не сделал никого: я не ограбил
вдову, я не пустил никого по миру, пользовался я от избытков, брал там, где
всякий брал бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы. За что же
другие благоденствуют, и почему должен я пропасть червем? И что я теперь?
Куда я гожусь? какими глазами я стану смотреть теперь в глаза всякому
почтенному отцу семейства? Как не чувствовать мне угрызения совести, зная,
что даром бременю землю, и что скажут потом мои дети? Вот, скажут, отец,
скотина, не оставил нам никакого состояния!"
Уже известно, что Чичиков сильно заботился о своих потомках. Такой
чувствительный предмет! Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил
руку, если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою: а
что скажут дети? И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося
только одним глазом вбок, не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно все,
что к нему поближе: мыло ли стоит, свечи ли, сало, канарейка ли попалась
под лапу - словом, не пропускает ничего. Так жаловался и плакал герой наш,
а между тем деятельность никак не умирала в голове его; там все хотело
что-то строиться и ждало только плана. Вновь съежился он, вновь принялся
вести трудную жизнь, вновь ограничил себя во всем, вновь из чистоты и
приличного положения опустился в грязь и низменную жизнь. И в ожидании
лучшего принужден был даже заняться званием поверенного, званием, еще не
приобретшим у нас гражданства, толкаемым со всех сторон, плоха уважаемым
мелкою приказною тварью и даже самими доверителями, осужденным на
пресмыканье в передних, грубости и прочее, но нужда заставила решиться на
все. Из поручений досталось ему, между прочим, одно: похлопотать о
заложении в опекунский совет нескольких сот крестьян. Имение было
расстроено в последней степени. Расстроено оно было скотскими падежами,
плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших
работников, и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в
Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до
последней копейки, так что уж не на что было есть. По этой-то причине
понадобилось наконец заложить последнее оставшееся имение. Заклад в казну
был тогда еще дело новое, на которое решались не без страха. Чичиков в
качестве поверенного, прежде расположивши всех (без предварительного
расположения, как известно, не может быть даже взята простая справка или
выправка, все же хоть по бутылке мадеры придется влить во всякую глотку), -
итак, расположивши всех, кого следует, объяснил он, что вот какое, между
прочим, обстоятельство: половина крестьян вымерла, так чтобы не было
каких-нибудь потом привязок...
- Да ведь они по ревизской сказке числятся? - сказал секретарь.
- Числятся, - отвечал Чичиков.
- Ну, так чего же вы оробели? - сказал секретарь, - один умер, другой
родится, а все в дело годится.
Секретарь, как