м он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все
были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека. Нет нужды, что
ни лицо, ни весь образ его не метался бы как живой пред глазами; зато по
окончании чтения душа не встревожена ничем, и можно обратиться вновь к
карточному столу, тешащему всю Россию. Да, мои добрые читатели, вам бы не
хотелось видеть обнаруженную человеческую бедность. Зачем, говорите вы, к
чему это? Разве мы не знаем сами, что есть много презренного и глупого в
жизни? И без того случается нам часто видеть то, что вовсе не утешительно.
Лучше же представляйте нам прекрасное, увлекательное. Пусть лучше
позабудемся мы! "Зачем ты, брат, говоришь мне, что дела в хозяйстве идут
скверно? - говорит помещик приказчику. - Я, брат, это знаю без тебя, да у
тебя речей разве нет других, что ли? Ты дай мне позабыть это, не знать
этого, я тогда счастлив". И вот те деньги, которые бы поправили
сколько-нибудь дело, идут на разные средства для приведения себя в
забвенье. Спит ум, может быть обретший бы внезапный родник великих средств;
а там имение бух с аукциона, и пошел помещик забываться по миру с душою, от
крайности готовою на низости, которых бы сам ужаснулся прежде.
Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов,
которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними
делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но
как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества,
появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они
выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха,
и подымут вдруг клики: "Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об
этом? Ведь это все, что ни описано здесь, это все наше - хорошо ли это? А
что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе. Думают,
разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты?" Да такие мудрые
замечания, особенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя
прибрать в ответ. А разве вот что: жили в одном отдаленном уголке России
два обитателя. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек
нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом. Семейством своим он не
занимался; существованье его было обращено более в умозрительную сторону и
занято следующим. как он называл, философическим вопросом: " Вот, например,
зверь, - говорил он, ходя по комнате, - зверь родится нагишом. Почему же
именно нагишом? Почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца?
Как, право, того: совсем не поймешь натуры, как побольше в нее углубишься!"
Так мыслил обитатель Кифа Мокиевич. Но не в этом еще главное дело. Другой
обитатель был Мокий Кифович, родной сын его. Был он то, что называют на
Руси богатырь, и в то время, когда отец занимался рожденьем зверя,
двадцатилетняя плечистая натура его так и порывалась развернуться. Ни за
что не умел он взяться слегка: все или рука у кого-нибудь затрещит, или
волдырь вскочит на чьем-нибудь носу. В доме и в соседстве все, от дворовой
девки до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя; даже собственную
кровать в спальне изломал он в куски. Таков был Мокий Кифович, а впрочем,
был он доброй души. Но не в этом еще главное дело. А главное дело вот в
чем: "Помилуй, батюшка барин, Кифа Мокиевич, - говорила отцу и своя и чужая
дворня, - что у тебя за Мокий Кифович? Никому нет от него покоя, такой
припертень!" - "Да, шаловлив, шаловлив, -
были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека. Нет нужды, что
ни лицо, ни весь образ его не метался бы как живой пред глазами; зато по
окончании чтения душа не встревожена ничем, и можно обратиться вновь к
карточному столу, тешащему всю Россию. Да, мои добрые читатели, вам бы не
хотелось видеть обнаруженную человеческую бедность. Зачем, говорите вы, к
чему это? Разве мы не знаем сами, что есть много презренного и глупого в
жизни? И без того случается нам часто видеть то, что вовсе не утешительно.
Лучше же представляйте нам прекрасное, увлекательное. Пусть лучше
позабудемся мы! "Зачем ты, брат, говоришь мне, что дела в хозяйстве идут
скверно? - говорит помещик приказчику. - Я, брат, это знаю без тебя, да у
тебя речей разве нет других, что ли? Ты дай мне позабыть это, не знать
этого, я тогда счастлив". И вот те деньги, которые бы поправили
сколько-нибудь дело, идут на разные средства для приведения себя в
забвенье. Спит ум, может быть обретший бы внезапный родник великих средств;
а там имение бух с аукциона, и пошел помещик забываться по миру с душою, от
крайности готовою на низости, которых бы сам ужаснулся прежде.
Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов,
которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними
делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но
как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества,
появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они
выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха,
и подымут вдруг клики: "Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об
этом? Ведь это все, что ни описано здесь, это все наше - хорошо ли это? А
что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе. Думают,
разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты?" Да такие мудрые
замечания, особенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя
прибрать в ответ. А разве вот что: жили в одном отдаленном уголке России
два обитателя. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек
нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом. Семейством своим он не
занимался; существованье его было обращено более в умозрительную сторону и
занято следующим. как он называл, философическим вопросом: " Вот, например,
зверь, - говорил он, ходя по комнате, - зверь родится нагишом. Почему же
именно нагишом? Почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца?
Как, право, того: совсем не поймешь натуры, как побольше в нее углубишься!"
Так мыслил обитатель Кифа Мокиевич. Но не в этом еще главное дело. Другой
обитатель был Мокий Кифович, родной сын его. Был он то, что называют на
Руси богатырь, и в то время, когда отец занимался рожденьем зверя,
двадцатилетняя плечистая натура его так и порывалась развернуться. Ни за
что не умел он взяться слегка: все или рука у кого-нибудь затрещит, или
волдырь вскочит на чьем-нибудь носу. В доме и в соседстве все, от дворовой
девки до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя; даже собственную
кровать в спальне изломал он в куски. Таков был Мокий Кифович, а впрочем,
был он доброй души. Но не в этом еще главное дело. А главное дело вот в
чем: "Помилуй, батюшка барин, Кифа Мокиевич, - говорила отцу и своя и чужая
дворня, - что у тебя за Мокий Кифович? Никому нет от него покоя, такой
припертень!" - "Да, шаловлив, шаловлив, -