говорил обыкновенно на это отец,
- да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в
жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он
уймется, да ведь гласность-то - вот беда! город узнает, назовет его совсем
собакой. Что, право, думают, мне разве не больно? разве я не отец? Что
занимаюсь философией да иной раз нет времени, так уж я и не отец? Ан вот
нет же, отец! отец, черт их побери, отец! У меня Мокий Кифович вот тут
сидит, в сердце! - Тут Кифа Мокиевич бил себя весьма сильно в грудь кулаком
и приходил в совершенный азарт. - Уж если он и останется собакой, так пусть
же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его". И, показав такое
отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои
подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг
какой-нибудь подобный вопрос: "Ну а если бы слон родился в яйце, ведь
скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно
какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать". Так проводили жизнь два
обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в
конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно на обвинение
со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся
какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими
отечества, думающих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы
только не говорили, что они делают дурное. Но нет, не патриотизм и не
первое чувство суть причины обвинений, другое скрывается под ними. К чему
таить слово? Кто же, как не автор, должен сказать святую правду? Вы боитесь
глубоко устремленного взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь
глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы
посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора,
скажете: "Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава
человек!" И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе,
самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: "А ведь
должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых
провинциях, да и подлецы притом немалые!" А кто из вас, полный
христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных
бесед с самим собой, углубит вовнутрь собственной души сей тяжелый запрос:
"А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?" Да, как бы не так! А вот
пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни
слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку
своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: "Смотри, смотри, вон
Чичиков, Чичиков пошел!" И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие,
должное званию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и
приговаривая: "Чичиков! Чичиков! Чичиков!"
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший
во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так
часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о
нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него
Чичиков, или нет, но что до автора, то он ни в коком случае не должен
ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти
вдвоем рука в руку; две большие части впереди - это не безделица.
- Эхе-хе! что ж ты? - сказал Чичиков Селифану, - ты?
- Что? - сказал Селифан медленным голосом.
- Как что? Гусь т
- да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в
жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он
уймется, да ведь гласность-то - вот беда! город узнает, назовет его совсем
собакой. Что, право, думают, мне разве не больно? разве я не отец? Что
занимаюсь философией да иной раз нет времени, так уж я и не отец? Ан вот
нет же, отец! отец, черт их побери, отец! У меня Мокий Кифович вот тут
сидит, в сердце! - Тут Кифа Мокиевич бил себя весьма сильно в грудь кулаком
и приходил в совершенный азарт. - Уж если он и останется собакой, так пусть
же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его". И, показав такое
отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои
подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг
какой-нибудь подобный вопрос: "Ну а если бы слон родился в яйце, ведь
скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно
какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать". Так проводили жизнь два
обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в
конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно на обвинение
со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся
какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими
отечества, думающих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы
только не говорили, что они делают дурное. Но нет, не патриотизм и не
первое чувство суть причины обвинений, другое скрывается под ними. К чему
таить слово? Кто же, как не автор, должен сказать святую правду? Вы боитесь
глубоко устремленного взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь
глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы
посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора,
скажете: "Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава
человек!" И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе,
самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: "А ведь
должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых
провинциях, да и подлецы притом немалые!" А кто из вас, полный
христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных
бесед с самим собой, углубит вовнутрь собственной души сей тяжелый запрос:
"А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?" Да, как бы не так! А вот
пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни
слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку
своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: "Смотри, смотри, вон
Чичиков, Чичиков пошел!" И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие,
должное званию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и
приговаривая: "Чичиков! Чичиков! Чичиков!"
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший
во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так
часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о
нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него
Чичиков, или нет, но что до автора, то он ни в коком случае не должен
ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти
вдвоем рука в руку; две большие части впереди - это не безделица.
- Эхе-хе! что ж ты? - сказал Чичиков Селифану, - ты?
- Что? - сказал Селифан медленным голосом.
- Как что? Гусь т