акие будут удачи и
неудачи герою, как придется разрешить и преодолеть ему более трудные
препятствия, как предстанут колоссальные образы, как двигнутся сокровенные
рычаги широкой повести, раздастся далече ее горизонт и вся она примет
величавое лирическое течение, то увидит потом. Еще много пути предстоит
совершить всему походному экипажу, состоящему из господина средних лет,
брички, в которой ездят холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана и тройки
коней, уже известных поименно от Заседателя до подлеца чубарого. Итак, вот
весь налицо герой наш, каков он есть! Но потребуют, может быть,
заключительного определения одною чертою: кто же он относительно качеств
нравственных? Что он не герой, исполненный совершенств и добродетелей, это
видно. Кто же он? стало быть, подлец? Почему ж подлец, зачем же быть так
строгу к другим? Теперь у нас подлецов не бывает, есть люди
благонамеренные, приятные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили
свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется разве каких-нибудь два,
три человека, да и те уже говорят теперь о добродетели. Справедливее всего
назвать его: хозяин, приобретатель. Приобретение - вина всего; из-за него
произвелись дела, которым свет дает название не очень чистых. Правда, в
таком характере есть уже что-то отталкивающее, и тот же читатель, который
на жизненной своей дороге будет дружен с таким человеком, будет водить с
ним хлеб-соль и проводить приятно время, станет глядеть на него косо, если
он очутится героем драмы или поэмы. Но мудр тот, кто не гнушается никаким
характером, но, вперя в него испытующий взгляд, изведывает его до
первоначальных причин. Быстро все превращается в человеке; не успеешь
оглянуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к
себе все жизненные соки. И не раз не только широкая страсть, но ничтожная
страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в рожденном на лучшие
подвиги, заставляла его позабывать великие и святые обязнности и в
ничтожных побрякушках видеть великое и святое. Бесчисленны, как морские
пески, человеческие страсти, и все не похожи одна на другую, и все они,
низкие и прекрасные, вначале покорны человеку и потом уже становятся
страшными властелинами его. Блажен избравший себе из всех прекраснейшую
страсть; растет и десятерится с каждым часом и минутой безмерное его
блаженство, и входит он глубже и глубже в бесконечный рай своей души. Но
есть страсти, которых избранье не от человека. Уже родились они с ним в
минуту рожденья его в свет, и не дано ему сил отклониться от них. Высшими
начертаньями они ведутся, и есть в них что-то вечно зовущее, неумолкающее
во всю жизнь. Земное великое поприще суждено совершить им: все равно, в
мрачном ли образе, или пронестись светлым явленьем, возрадующим мир, -
одинаково вызваны они для неведомого человеком блага. И, может быть, в сем
же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его
существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека
пред мудростью небес. И еще тайна, почему сей образ предстал в ныне
являющейся на свет поэме.
Но не то тяжело, что будут недовольны героем, тяжело то, что живет в
душе неотразимая уверенность, что тем же самым героем, тем же самым
Чичиковым были бы довольны читатели. Не загляни автор поглубже ему в душу,
не шевельни на дне ее того, что ускользает и прячется от света, не обнаружь
сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет человек, а покажи
его таким, каки
неудачи герою, как придется разрешить и преодолеть ему более трудные
препятствия, как предстанут колоссальные образы, как двигнутся сокровенные
рычаги широкой повести, раздастся далече ее горизонт и вся она примет
величавое лирическое течение, то увидит потом. Еще много пути предстоит
совершить всему походному экипажу, состоящему из господина средних лет,
брички, в которой ездят холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана и тройки
коней, уже известных поименно от Заседателя до подлеца чубарого. Итак, вот
весь налицо герой наш, каков он есть! Но потребуют, может быть,
заключительного определения одною чертою: кто же он относительно качеств
нравственных? Что он не герой, исполненный совершенств и добродетелей, это
видно. Кто же он? стало быть, подлец? Почему ж подлец, зачем же быть так
строгу к другим? Теперь у нас подлецов не бывает, есть люди
благонамеренные, приятные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили
свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется разве каких-нибудь два,
три человека, да и те уже говорят теперь о добродетели. Справедливее всего
назвать его: хозяин, приобретатель. Приобретение - вина всего; из-за него
произвелись дела, которым свет дает название не очень чистых. Правда, в
таком характере есть уже что-то отталкивающее, и тот же читатель, который
на жизненной своей дороге будет дружен с таким человеком, будет водить с
ним хлеб-соль и проводить приятно время, станет глядеть на него косо, если
он очутится героем драмы или поэмы. Но мудр тот, кто не гнушается никаким
характером, но, вперя в него испытующий взгляд, изведывает его до
первоначальных причин. Быстро все превращается в человеке; не успеешь
оглянуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к
себе все жизненные соки. И не раз не только широкая страсть, но ничтожная
страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в рожденном на лучшие
подвиги, заставляла его позабывать великие и святые обязнности и в
ничтожных побрякушках видеть великое и святое. Бесчисленны, как морские
пески, человеческие страсти, и все не похожи одна на другую, и все они,
низкие и прекрасные, вначале покорны человеку и потом уже становятся
страшными властелинами его. Блажен избравший себе из всех прекраснейшую
страсть; растет и десятерится с каждым часом и минутой безмерное его
блаженство, и входит он глубже и глубже в бесконечный рай своей души. Но
есть страсти, которых избранье не от человека. Уже родились они с ним в
минуту рожденья его в свет, и не дано ему сил отклониться от них. Высшими
начертаньями они ведутся, и есть в них что-то вечно зовущее, неумолкающее
во всю жизнь. Земное великое поприще суждено совершить им: все равно, в
мрачном ли образе, или пронестись светлым явленьем, возрадующим мир, -
одинаково вызваны они для неведомого человеком блага. И, может быть, в сем
же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его
существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека
пред мудростью небес. И еще тайна, почему сей образ предстал в ныне
являющейся на свет поэме.
Но не то тяжело, что будут недовольны героем, тяжело то, что живет в
душе неотразимая уверенность, что тем же самым героем, тем же самым
Чичиковым были бы довольны читатели. Не загляни автор поглубже ему в душу,
не шевельни на дне ее того, что ускользает и прячется от света, не обнаружь
сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет человек, а покажи
его таким, каки