сть. Все как-то
не клеилось. Две, три должности должен он был переменить в самое короткое
время. Должности как-то были грязны, низменны. Нужно знать, что Чичиков был
самый благопристойный человек какой когда-либо существовал в свете. Хотя он
и должен был вначале протираться в грязном обществе, но в душе всегда
сохранял чистоту, любил, чтобы в канцеляриях были столы из лакированного
дерева и все бы было благородно. Никогда не позволял он себе в речи
неблагопристойного слова и оскорблялся всегда, если в словах других видел
отсутствие должного уважения к чину или званию. Читателю, я думаю, приятно
будет узнать, что он всякие два дни переменял на себе белье, а летом во
время жаров даже и всякий день: всякий сколько-нибудь неприятный запах уже
оскорблял его. По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил
раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и во многих
случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему
было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
в поступках. Как ни крепился он духом, однако же похудел и даже позеленел
во время таких невзгод. Уже начинал было он полнеть и приходить в те
круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним
знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом
приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но
теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не
вскрикнуть: "Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!" И после долго
не хотел смотреться. Но переносил все герой наш, переносил сильно,
терпеливо переносил, и - перешел наконец в службу по таможне. Надобно
сказать, что эта служба давно составляла тайный предмет его помышлений. Он
видел, какими щегольскими заграничными вещицами заводились таможенные
чиновники, какие фарфоры и батисты пересылали кумушкам, тетушкам и сестрам.
Не раз давно уже он говорил со вздохом: "Вот бы куда перебраться: и граница
близко, и просвещенные люди, а какими тонкими голландскими рубашками можно
обзавестись!" Надобно прибавить, что при этом он подумывал еще об особенном
сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже и свежесть
щекам; как оно называлось, бог ведает, но, по его предположениям,
непременно находилось на границе. Итак, он давно бы хотел в таможню, но
удерживали текущие разные выгоды по строительной комиссии, и он рассуждал
справедливо, что таможня, как бы то ни было, все еще не более как журавль в
небе, а комиссия уже была синица в руках. Теперь же решился он во что бы то
ни стало добраться до таможни, и добрался. За службу свою принялся он с
ревностью необыкновенною. Казалось, сама судьба определила ему быть
таможенным чиновником. Подобной расторопности, проницательности и
прозорливости было не только не видано, но даже не слыхано. В три-четыре
недели он уже так набил руку в таможенном деле, что знал решительно все:
даже не весил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин
сукна или иной материи; взявшив руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько
в нем фунтов. Что же касается до обысков, то здесь, как выражались даже
сами товарищи, у него просто было собачье чутье: нельзя было не изумиться,
видя, как у него доставало столько терпения, чтобы ощупать всякую пуговку,
и все это производилось с убийственным хладнокровием, вежливым до
невероятности. И в то время, когда обыскиваемые бесились, выходили из себя
и чувствова
не клеилось. Две, три должности должен он был переменить в самое короткое
время. Должности как-то были грязны, низменны. Нужно знать, что Чичиков был
самый благопристойный человек какой когда-либо существовал в свете. Хотя он
и должен был вначале протираться в грязном обществе, но в душе всегда
сохранял чистоту, любил, чтобы в канцеляриях были столы из лакированного
дерева и все бы было благородно. Никогда не позволял он себе в речи
неблагопристойного слова и оскорблялся всегда, если в словах других видел
отсутствие должного уважения к чину или званию. Читателю, я думаю, приятно
будет узнать, что он всякие два дни переменял на себе белье, а летом во
время жаров даже и всякий день: всякий сколько-нибудь неприятный запах уже
оскорблял его. По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил
раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и во многих
случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему
было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
в поступках. Как ни крепился он духом, однако же похудел и даже позеленел
во время таких невзгод. Уже начинал было он полнеть и приходить в те
круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним
знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом
приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но
теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не
вскрикнуть: "Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!" И после долго
не хотел смотреться. Но переносил все герой наш, переносил сильно,
терпеливо переносил, и - перешел наконец в службу по таможне. Надобно
сказать, что эта служба давно составляла тайный предмет его помышлений. Он
видел, какими щегольскими заграничными вещицами заводились таможенные
чиновники, какие фарфоры и батисты пересылали кумушкам, тетушкам и сестрам.
Не раз давно уже он говорил со вздохом: "Вот бы куда перебраться: и граница
близко, и просвещенные люди, а какими тонкими голландскими рубашками можно
обзавестись!" Надобно прибавить, что при этом он подумывал еще об особенном
сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже и свежесть
щекам; как оно называлось, бог ведает, но, по его предположениям,
непременно находилось на границе. Итак, он давно бы хотел в таможню, но
удерживали текущие разные выгоды по строительной комиссии, и он рассуждал
справедливо, что таможня, как бы то ни было, все еще не более как журавль в
небе, а комиссия уже была синица в руках. Теперь же решился он во что бы то
ни стало добраться до таможни, и добрался. За службу свою принялся он с
ревностью необыкновенною. Казалось, сама судьба определила ему быть
таможенным чиновником. Подобной расторопности, проницательности и
прозорливости было не только не видано, но даже не слыхано. В три-четыре
недели он уже так набил руку в таможенном деле, что знал решительно все:
даже не весил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин
сукна или иной материи; взявшив руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько
в нем фунтов. Что же касается до обысков, то здесь, как выражались даже
сами товарищи, у него просто было собачье чутье: нельзя было не изумиться,
видя, как у него доставало столько терпения, чтобы ощупать всякую пуговку,
и все это производилось с убийственным хладнокровием, вежливым до
невероятности. И в то время, когда обыскиваемые бесились, выходили из себя
и чувствова