амитках, в белых суконных свитках набожно крестились у
самого входа церковного. Дворянки в зеленых и желтых кофтах, а иные даже
в синих кунтушах с золотыми назади усами, стояли впереди их. Дивчата, у
которых на головах намотана была целая лавка лент, а на шее монист,
крестов и дукатов, старались пробраться еще ближе к иконостасу. Но впе-
реди всех были дворяне и простые мужики с усами, с чубами, с толстыми
шеями и только что выбритыми подбородками, все большею частию в кобеня-
ках, из-под которых выказывалась белая, а у иных и синяя свитка. На всех
лицах, куда ни взглянь, виден был праздник. Голова облизывался, вообра-
жая, как он разговеется колбасою; дивчата помышляли о том, как они будут
ковзаться с хлопцами на льду; старухи усерднее, нежели когда-либо, шеп-
тали молитвы. По всей церкви слышно было, как козак Свербыгуз клал пок-
лоны. Одна только Оксана стояла как будто не своя: молилась и не моли-
лась. На сердце у нее столпилось столько разных чувств, одно другого до-
саднее, одно другого печальнее, что лицо ее выражало одно только сильное
смущение; слезы дрожали на глазах. Дивчата не могли понять этому причины
и не подозревали, чтобы виною был кузнец. Однако ж не одна Оксана была
занята кузнецом. Все миряне заметили, что праздник - как будто не празд-
ник; что как будто все чего-то недостает. Как на беду, дьяк после путе-
шествия в мешке охрип и дребезжал едва слышным голосом; правда, приезжий
певчий славно брал баса, но куда бы лучше, если бы и кузнец был, который
всегда, бывало, как только пели "Отче наш" или "Иже херувимы", всходил
на крылос и выводил оттуда тем же самым напевом, каким поют и в Полтаве.
К тому же он один исправлял должность церковного титара. Уже отошла за-
утреня; после заутрени отошла обедня... куда же это, в самом деле, зап-
ропастился кузнец?
Еще быстрее в остальное время ночи несся черт с кузнецом назад. И ми-
гом очутился Вакула около своей хаты. В это время пропел петух. "Куда? -
закричал он, ухватя за хвост хотевшего убежать черта, - постой, прия-
тель, еще не все: я еще не поблагодарил тебя". Тут, схвативши хворости-
ну, отвесил он ему три удара, и бедный черт припустил бежать, как мужик,
которого только что выпарил заседатель. Итак, вместо того чтобы про-
весть, соблазнить и одурачить других, враг человеческого рода был сам
одурачен. После сего Вакула вошел в сени, зарылся в сено и проспал до
обеда. Проснувшись, он испугался, когда увидел, что солнце уже высоко:
"Я проспал заутреню и обедню!" Тут благочестивый кузнец погрузился в
уныние, рассуждая, что это, верно, бог нарочно, в наказание за грешное
его намерение погубить свою душу, наслал сон, который не дал даже ему
побывать в такой торжественный праздник в церкви. Но, однако ж, успокоив
себя тем, что в следующую неделю исповедается в этом попу и с сегодняш-
него же дня начнет бить по пятидесяти поклонов через весь год, заглянул
он в хату; но в ней не было никого. Видно, Солоха еще не возвращалась.
Бережно вынул он из пазухи башмаки и снова изумился дорогой работе и
чудному происшествию минувшей ночи; умылся, оделся как можно лучше, на-
дел то самое платье, которое достал от запорожцев, вынул из сундука но-
вую шапку из решетиловских смушек с синим верхом, который не надевал еще
ни разу с того времени, как купил ее еще в бытность в Полтаве; вынул
также новый всех цветов пояс; положил все это вместе с нагайкою в платок
и отправился прямо
самого входа церковного. Дворянки в зеленых и желтых кофтах, а иные даже
в синих кунтушах с золотыми назади усами, стояли впереди их. Дивчата, у
которых на головах намотана была целая лавка лент, а на шее монист,
крестов и дукатов, старались пробраться еще ближе к иконостасу. Но впе-
реди всех были дворяне и простые мужики с усами, с чубами, с толстыми
шеями и только что выбритыми подбородками, все большею частию в кобеня-
ках, из-под которых выказывалась белая, а у иных и синяя свитка. На всех
лицах, куда ни взглянь, виден был праздник. Голова облизывался, вообра-
жая, как он разговеется колбасою; дивчата помышляли о том, как они будут
ковзаться с хлопцами на льду; старухи усерднее, нежели когда-либо, шеп-
тали молитвы. По всей церкви слышно было, как козак Свербыгуз клал пок-
лоны. Одна только Оксана стояла как будто не своя: молилась и не моли-
лась. На сердце у нее столпилось столько разных чувств, одно другого до-
саднее, одно другого печальнее, что лицо ее выражало одно только сильное
смущение; слезы дрожали на глазах. Дивчата не могли понять этому причины
и не подозревали, чтобы виною был кузнец. Однако ж не одна Оксана была
занята кузнецом. Все миряне заметили, что праздник - как будто не празд-
ник; что как будто все чего-то недостает. Как на беду, дьяк после путе-
шествия в мешке охрип и дребезжал едва слышным голосом; правда, приезжий
певчий славно брал баса, но куда бы лучше, если бы и кузнец был, который
всегда, бывало, как только пели "Отче наш" или "Иже херувимы", всходил
на крылос и выводил оттуда тем же самым напевом, каким поют и в Полтаве.
К тому же он один исправлял должность церковного титара. Уже отошла за-
утреня; после заутрени отошла обедня... куда же это, в самом деле, зап-
ропастился кузнец?
Еще быстрее в остальное время ночи несся черт с кузнецом назад. И ми-
гом очутился Вакула около своей хаты. В это время пропел петух. "Куда? -
закричал он, ухватя за хвост хотевшего убежать черта, - постой, прия-
тель, еще не все: я еще не поблагодарил тебя". Тут, схвативши хворости-
ну, отвесил он ему три удара, и бедный черт припустил бежать, как мужик,
которого только что выпарил заседатель. Итак, вместо того чтобы про-
весть, соблазнить и одурачить других, враг человеческого рода был сам
одурачен. После сего Вакула вошел в сени, зарылся в сено и проспал до
обеда. Проснувшись, он испугался, когда увидел, что солнце уже высоко:
"Я проспал заутреню и обедню!" Тут благочестивый кузнец погрузился в
уныние, рассуждая, что это, верно, бог нарочно, в наказание за грешное
его намерение погубить свою душу, наслал сон, который не дал даже ему
побывать в такой торжественный праздник в церкви. Но, однако ж, успокоив
себя тем, что в следующую неделю исповедается в этом попу и с сегодняш-
него же дня начнет бить по пятидесяти поклонов через весь год, заглянул
он в хату; но в ней не было никого. Видно, Солоха еще не возвращалась.
Бережно вынул он из пазухи башмаки и снова изумился дорогой работе и
чудному происшествию минувшей ночи; умылся, оделся как можно лучше, на-
дел то самое платье, которое достал от запорожцев, вынул из сундука но-
вую шапку из решетиловских смушек с синим верхом, который не надевал еще
ни разу с того времени, как купил ее еще в бытность в Полтаве; вынул
также новый всех цветов пояс; положил все это вместе с нагайкою в платок
и отправился прямо