с этого места, если
не утонул! - лепетала толстая ткачиха, стоя в куче диканьских баб посе-
реди улицы.
- Что ж, разве я лгунья какая? разве я у кого-нибудь корову украла?
разве я сглазила кого, что ко мне не имеют веры? - кричала баба в козац-
кой свитке, с фиолетовым носом, размахивая руками. - Вот чтобы мне воды
не захотелось пить, если старая Переперчиха не видела собственными гла-
зами, как повесился кузнец!
- Кузнец повесился? вот тебе на! - сказал голова, выходивший от Чуба,
остановился и протеснился ближе к разговаривавшим.
- Скажи лучше, чтоб тебе водки не захотелось пить, старая пьяница! -
отвечала ткачиха, - нужно быть такой сумасшедшей, как ты, чтобы пове-
ситься! Он утонул! утонул в пролубе! Это я так знаю, как то, что ты была
сейчас у шинкарки.
- Срамница! вишь, чем стала попрекать! - гневно возразила баба с фио-
летовым носом. - Молчала бы, негодница! Разве я не знаю, что к тебе дьяк
ходит каждый вечер?
Ткачиха вспыхнула.
- Что дьяк? к кому дьяк? что ты врешь?
- Дьяк? - пропела, теснясь к спорившим, дьячиха, в тулупе из заячьего
меха, крытом синею китайкой. - Я дам знать дьяка! Кто это говорит -
дьяк?
- А вот к кому ходит дьяк! - сказала баба с фиолетовым носом, указы-
вая на ткачиху.
- Так это ты, сука, - сказала дьячиха, подступая к ткачихе, - так это
ты, ведьма, напускаешь ему туман и поишь нечистым зельем, чтобы ходил к
тебе?
- Отвяжись от меня, сатана! - говорила, пятясь, ткачиха.
- Вишь, проклятая ведьма, чтоб ты не дождала детей своих видеть, не-
годная! Тьфу!.. - Тут дьячиха плюнула прямо в глаза ткачихе.
Ткачиха хотела и себе сделать то же, но вместо того плюнула в небри-
тую бороду голове, который, чтобы лучше все слышать, подобрался к самим
спорившим.
- А, скверная баба! - закричал голова, обтирая полою лицо и поднявши
кнут. Это движение заставило всех разойтиться с ругательствами в разные
стороны. - Экая мерзость! - повторял он, продолжая обтираться. - Так
кузнец утонул! Боже ты мой, а какой важный живописец был! какие ножи
крепкие, серпы, плуги умел выковывать! Что за сила была! Да, - продолжал
он, задумавшись, - таких людей мало у нас на селе. То-то я, еще сидя в
проклятом мешке, замечал, что бедняжка был крепко не в духе. Вот тебе и
кузнец! был, а теперь и нет! А я собирался было подковать свою рябую ко-
былу!..
И, будучи полон таких христианских мыслей, голова тихо побрел в свою
хату.
Оксана смутилась, когда до нее дошли такие вести. Она мало верила
глазам Переперчихи и толкам баб; она знала, что кузнец довольно набожен,
чтобы решиться погубить свою душу. Но что, если он в самом деле ушел с
намерением никогда не возвращаться в село? А вряд ли и в другом месте
где найдется такой молодец, как кузнец! Он же так любил ее! Он долее
всех выносил ее капризы! Красавица всю ночь под своим одеялом поворачи-
валась с правого бока на левый, с левого на правый - и не могла заснуть.
То, разметавшись в обворожительной наготе, которую ночной мрак скрывал
даже от нее самой, она почти вслух бранила себя; то, приутихнув, реша-
лась ни о чем не думать - и все думала. И вся горела; и к утру влюбилась
по уши в кузнеца.
Чуб не изъявил ни радости, ни печали об участи Вакулы. Его мысли за-
няты были одним: он никак не мог позабыть вероломства Солохи и сонный не
переставал бранить ее.
Настало утро. Вся церковь еще до света была полна народа. Пожилые
женщины в белых н
не утонул! - лепетала толстая ткачиха, стоя в куче диканьских баб посе-
реди улицы.
- Что ж, разве я лгунья какая? разве я у кого-нибудь корову украла?
разве я сглазила кого, что ко мне не имеют веры? - кричала баба в козац-
кой свитке, с фиолетовым носом, размахивая руками. - Вот чтобы мне воды
не захотелось пить, если старая Переперчиха не видела собственными гла-
зами, как повесился кузнец!
- Кузнец повесился? вот тебе на! - сказал голова, выходивший от Чуба,
остановился и протеснился ближе к разговаривавшим.
- Скажи лучше, чтоб тебе водки не захотелось пить, старая пьяница! -
отвечала ткачиха, - нужно быть такой сумасшедшей, как ты, чтобы пове-
ситься! Он утонул! утонул в пролубе! Это я так знаю, как то, что ты была
сейчас у шинкарки.
- Срамница! вишь, чем стала попрекать! - гневно возразила баба с фио-
летовым носом. - Молчала бы, негодница! Разве я не знаю, что к тебе дьяк
ходит каждый вечер?
Ткачиха вспыхнула.
- Что дьяк? к кому дьяк? что ты врешь?
- Дьяк? - пропела, теснясь к спорившим, дьячиха, в тулупе из заячьего
меха, крытом синею китайкой. - Я дам знать дьяка! Кто это говорит -
дьяк?
- А вот к кому ходит дьяк! - сказала баба с фиолетовым носом, указы-
вая на ткачиху.
- Так это ты, сука, - сказала дьячиха, подступая к ткачихе, - так это
ты, ведьма, напускаешь ему туман и поишь нечистым зельем, чтобы ходил к
тебе?
- Отвяжись от меня, сатана! - говорила, пятясь, ткачиха.
- Вишь, проклятая ведьма, чтоб ты не дождала детей своих видеть, не-
годная! Тьфу!.. - Тут дьячиха плюнула прямо в глаза ткачихе.
Ткачиха хотела и себе сделать то же, но вместо того плюнула в небри-
тую бороду голове, который, чтобы лучше все слышать, подобрался к самим
спорившим.
- А, скверная баба! - закричал голова, обтирая полою лицо и поднявши
кнут. Это движение заставило всех разойтиться с ругательствами в разные
стороны. - Экая мерзость! - повторял он, продолжая обтираться. - Так
кузнец утонул! Боже ты мой, а какой важный живописец был! какие ножи
крепкие, серпы, плуги умел выковывать! Что за сила была! Да, - продолжал
он, задумавшись, - таких людей мало у нас на селе. То-то я, еще сидя в
проклятом мешке, замечал, что бедняжка был крепко не в духе. Вот тебе и
кузнец! был, а теперь и нет! А я собирался было подковать свою рябую ко-
былу!..
И, будучи полон таких христианских мыслей, голова тихо побрел в свою
хату.
Оксана смутилась, когда до нее дошли такие вести. Она мало верила
глазам Переперчихи и толкам баб; она знала, что кузнец довольно набожен,
чтобы решиться погубить свою душу. Но что, если он в самом деле ушел с
намерением никогда не возвращаться в село? А вряд ли и в другом месте
где найдется такой молодец, как кузнец! Он же так любил ее! Он долее
всех выносил ее капризы! Красавица всю ночь под своим одеялом поворачи-
валась с правого бока на левый, с левого на правый - и не могла заснуть.
То, разметавшись в обворожительной наготе, которую ночной мрак скрывал
даже от нее самой, она почти вслух бранила себя; то, приутихнув, реша-
лась ни о чем не думать - и все думала. И вся горела; и к утру влюбилась
по уши в кузнеца.
Чуб не изъявил ни радости, ни печали об участи Вакулы. Его мысли за-
няты были одним: он никак не мог позабыть вероломства Солохи и сонный не
переставал бранить ее.
Настало утро. Вся церковь еще до света была полна народа. Пожилые
женщины в белых н