Иван Федорович въехал в село Хортыще и немного оро-
бел, когда стал приближаться к господскому дому. Дом этот был длинный и
не под очеретяною, как у многих окружных помещиков, но под деревянною
крышею. Два амбара в дворе тоже под деревянною крышею; ворота дубовые.
Иван Федорович похож был на того франта, который, заехав на бал, видит
всех, куда ни оглянется, одетых щеголеватее его. Из почтения он остано-
вил свой возок возле амбара и подошел пешком к крыльцу.
- А! Иван Федорович! - закричал толстый Григорий Григорьевич, ходив-
ший по двору в сюртуке, но без галстука, жилета и подтяжек. Однако ж и
этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому что пот катил-
ся с него градом. - Что же вы говорили, что сейчас, как только увидитесь
с тетушкой, приедете, да и не приехали? - После сих слов губы Ивана Фе-
доровича встретили те же самые знакомые подушки.
- Большею частию занятия по хозяйству... Я-с приехал к вам на минут-
ку, собственно по делу...
- На минутку? Вот этого-то не будет. Эй, хлопче! - закричал толстый
хозяин, и тот же самый мальчик в козацкой свитке выбежал из кухни. -
Скажи Касьяну, чтобы ворота сейчас запер, слышишь, запер крепче! А коней
вот этого пана распряг бы сию минуту! Прошу в комнату; здесь такая жара,
что у меня вся рубашка мокра.
Иван Федорович, вошедши в комнату, решился не терять напрасно времени
и, несмотря на свою робость, наступать решительно.
- Тетушка имела честь... сказывала мне, что дарственная запись покой-
ного Степана Кузьмича...
Трудно изобразить, какую неприятную мину сделало при этих словах об-
ширное лицо Григория Григорьевича.
- Ей-богу, ничего не слышу! - отвечал он. - Надобно вам сказать, что
у меня в левом ухе сидел таракан. В русских избах проклятые кацапы везде
поразводили тараканов. Невозможно описать никаким пером, что за мучение
было. Так вот и щекочет, так и щекочет. Мне помогла уже одна старуха са-
мым простым средством...
- Я хотел сказать... - осмелился прервать Иван Федорович, видя, что
Григорий Григорьевич с умыслом хочет поворотить речь на другое, - что в
завещании покойного Степана Кузьмича упоминается, так сказать, о
дарственной записи... по ней следует-с мне...
- Я знаю, это вам тетушка успела наговорить. Это ложь, ей-богу, ложь!
Никакой дарственной записи дядюшка не делал. Хотя, правда, в завещании и
упоминается о какой-то записи; но где же она? никто не представил ее. Я
вам это говорю потому, что искренно желаю вам добра. Ей-богу, это ложь!
Иван Федорович замолчал, рассуждая, что, может быть, и в самом деле
тетушке так только показалось.
- А вот идет сюда матушка с сестрами! - сказал Григорий Григорьевич,
- следовательно, обед готов. Пойдемте! - При сем он потащил Ивана Федо-
ровича за руку в комнату, в которой стояла на столе водка и закуски.
В то самое время вошла старушка, низенькая, совершенный кофейник в
чепчике, с двумя барышнями - белокурой и черноволосой. Иван Федорович,
как воспитанный кавалер, подошел сначала к старушкиной ручке, а после к
ручкам обеих барышень.
- Это, матушка, наш сосед, Иван Федорович Шпонька! - сказал Григорий
Григорьевич.
Старушка смотрела пристально на Ивана Федоровича, или, может быть,
только казалась смотревшею. Впрочем, это была совершенная доброта. Каза-
лось, она так и хотела спросить Ивана Федоровича: сколько вы на зиму на-
соливаете огурцов?
- Вы водку пили? - спросила старушка.
- В
бел, когда стал приближаться к господскому дому. Дом этот был длинный и
не под очеретяною, как у многих окружных помещиков, но под деревянною
крышею. Два амбара в дворе тоже под деревянною крышею; ворота дубовые.
Иван Федорович похож был на того франта, который, заехав на бал, видит
всех, куда ни оглянется, одетых щеголеватее его. Из почтения он остано-
вил свой возок возле амбара и подошел пешком к крыльцу.
- А! Иван Федорович! - закричал толстый Григорий Григорьевич, ходив-
ший по двору в сюртуке, но без галстука, жилета и подтяжек. Однако ж и
этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому что пот катил-
ся с него градом. - Что же вы говорили, что сейчас, как только увидитесь
с тетушкой, приедете, да и не приехали? - После сих слов губы Ивана Фе-
доровича встретили те же самые знакомые подушки.
- Большею частию занятия по хозяйству... Я-с приехал к вам на минут-
ку, собственно по делу...
- На минутку? Вот этого-то не будет. Эй, хлопче! - закричал толстый
хозяин, и тот же самый мальчик в козацкой свитке выбежал из кухни. -
Скажи Касьяну, чтобы ворота сейчас запер, слышишь, запер крепче! А коней
вот этого пана распряг бы сию минуту! Прошу в комнату; здесь такая жара,
что у меня вся рубашка мокра.
Иван Федорович, вошедши в комнату, решился не терять напрасно времени
и, несмотря на свою робость, наступать решительно.
- Тетушка имела честь... сказывала мне, что дарственная запись покой-
ного Степана Кузьмича...
Трудно изобразить, какую неприятную мину сделало при этих словах об-
ширное лицо Григория Григорьевича.
- Ей-богу, ничего не слышу! - отвечал он. - Надобно вам сказать, что
у меня в левом ухе сидел таракан. В русских избах проклятые кацапы везде
поразводили тараканов. Невозможно описать никаким пером, что за мучение
было. Так вот и щекочет, так и щекочет. Мне помогла уже одна старуха са-
мым простым средством...
- Я хотел сказать... - осмелился прервать Иван Федорович, видя, что
Григорий Григорьевич с умыслом хочет поворотить речь на другое, - что в
завещании покойного Степана Кузьмича упоминается, так сказать, о
дарственной записи... по ней следует-с мне...
- Я знаю, это вам тетушка успела наговорить. Это ложь, ей-богу, ложь!
Никакой дарственной записи дядюшка не делал. Хотя, правда, в завещании и
упоминается о какой-то записи; но где же она? никто не представил ее. Я
вам это говорю потому, что искренно желаю вам добра. Ей-богу, это ложь!
Иван Федорович замолчал, рассуждая, что, может быть, и в самом деле
тетушке так только показалось.
- А вот идет сюда матушка с сестрами! - сказал Григорий Григорьевич,
- следовательно, обед готов. Пойдемте! - При сем он потащил Ивана Федо-
ровича за руку в комнату, в которой стояла на столе водка и закуски.
В то самое время вошла старушка, низенькая, совершенный кофейник в
чепчике, с двумя барышнями - белокурой и черноволосой. Иван Федорович,
как воспитанный кавалер, подошел сначала к старушкиной ручке, а после к
ручкам обеих барышень.
- Это, матушка, наш сосед, Иван Федорович Шпонька! - сказал Григорий
Григорьевич.
Старушка смотрела пристально на Ивана Федоровича, или, может быть,
только казалась смотревшею. Впрочем, это была совершенная доброта. Каза-
лось, она так и хотела спросить Ивана Федоровича: сколько вы на зиму на-
соливаете огурцов?
- Вы водку пили? - спросила старушка.
- В