а ли это тетушка, которая писала к нему о своей
дряхлости и болезни.
III
Тетушка
Тетушка Василиса Кашпоровна в это время имела лет около пятидесяти.
Замужем она никогда не была и обыкновенно говорила, что жизнь девическая
для нее дороже всего. Впрочем, сколько мне помнится, никто и не сватал
ее. Это происходило оттого, что все мужчины чувствовали при ней какую-то
робость и никак не имели духу сделать ей признание. "Весьма с большим
характером Василиса Кашпоровна!" - говорили женихи, и были совершенно
правы, потому что Василиса Кашпоровна хоть кого умела сделать тише тра-
вы. Пьяницу мельника, который совершенно был ни к чему не годен, она,
собственною своею мужественною рукою дергая каждый день за чуб, без вся-
кого постороннего средства умела сделать золотом, а не человеком. Рост
она имела почти исполинский, дородность и силу совершенно соразмерную.
Казалось, что природа сделала непростительную ошибку, определив ей но-
сить темно-коричневый по будням капот с мелкими оборками и красную каше-
мировую шаль в день светлого воскресенья и своих именин, тогда как ей
более всего шли бы драгунские усы и длинные ботфорты. Зато занятия ее
совершенно соответствовали ее виду: она каталась сама на лодке, гребя
веслом искуснее всякого рыболова; стреляла дичь; стояла неотлучно над
косарями; знала наперечет число дынь и арбузов на баштане; брала пошлину
по пяти копеек с воза, проезжавшего через ее греблю; взлезала на дерево
и трусила груши, била ленивых вассалов своею страшною рукою и подносила
достойным рюмку водки из той же грозной руки. Почти в одно время она
бранилась, красила пряжу, бегала на кухню, делала квас, варила медовое
варенье и хлопотала весь день и везде поспевала. Следствием этого было
то, что маленькое именьице Ивана Федоровича, состоявшее из осьмнадцати
душ по последней ревизии, процветало в полном смысле сего слова. К тому
ж она слишком горячо любила своего племянника и тщательно собирала для
него копейку.
По приезде домой жизнь Ивана Федоровича решительно изменилась и пошла
совершенно другою дорогою. Казалось, натура именно создала его для уп-
равления осьмнадцатидушным имением. Сама тетушка заметила, что он будет
хорошим хозяином, хотя, впрочем, не во все еще отрасли хозяйства позво-
ляла ему вмешиваться. "Воно ще молода дытына, - обыкновенно она говари-
вала, несмотря на то что Ивану Федоровичу было без малого сорок лет, -
где ему все знать!"
Однако ж он неотлучно бывал в поле при жнецах и косарях, и это дос-
тавляло наслаждение неизъяснимое его кроткой душе. Единодушный взмах де-
сятка и более блестящих кос; шум падающей стройными рядами травы; изред-
ка заливающиеся песни жниц, то веселые, как встреча гостей, то зауныв-
ные, как разлука; спокойный, чистый вечер, и что за вечер! как волен и
свеж воздух! как тогда оживлено все: степь краснеет, синеет и горит цве-
тами; перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи насекомых, и от них
свист, жужжание, треск, крик и вдруг стройный хор; и все не молчит ни на
минуту. А солнце садится и кроется. У! как свежо и хорошо! По полю, то
там, то там, раскладываются огни и ставят котлы, и вкруг котлов садятся
усатые косари; пар от галушек несется. Сумерки сереют... Трудно расска-
зать, что делалось тогда с Иваном Федоровичем. Он забывал, присоединяясь
к косарям, отведать их галушек, которые очень любил, и стоял недвижимо
на одном месте, следя глазами проп
дряхлости и болезни.
III
Тетушка
Тетушка Василиса Кашпоровна в это время имела лет около пятидесяти.
Замужем она никогда не была и обыкновенно говорила, что жизнь девическая
для нее дороже всего. Впрочем, сколько мне помнится, никто и не сватал
ее. Это происходило оттого, что все мужчины чувствовали при ней какую-то
робость и никак не имели духу сделать ей признание. "Весьма с большим
характером Василиса Кашпоровна!" - говорили женихи, и были совершенно
правы, потому что Василиса Кашпоровна хоть кого умела сделать тише тра-
вы. Пьяницу мельника, который совершенно был ни к чему не годен, она,
собственною своею мужественною рукою дергая каждый день за чуб, без вся-
кого постороннего средства умела сделать золотом, а не человеком. Рост
она имела почти исполинский, дородность и силу совершенно соразмерную.
Казалось, что природа сделала непростительную ошибку, определив ей но-
сить темно-коричневый по будням капот с мелкими оборками и красную каше-
мировую шаль в день светлого воскресенья и своих именин, тогда как ей
более всего шли бы драгунские усы и длинные ботфорты. Зато занятия ее
совершенно соответствовали ее виду: она каталась сама на лодке, гребя
веслом искуснее всякого рыболова; стреляла дичь; стояла неотлучно над
косарями; знала наперечет число дынь и арбузов на баштане; брала пошлину
по пяти копеек с воза, проезжавшего через ее греблю; взлезала на дерево
и трусила груши, била ленивых вассалов своею страшною рукою и подносила
достойным рюмку водки из той же грозной руки. Почти в одно время она
бранилась, красила пряжу, бегала на кухню, делала квас, варила медовое
варенье и хлопотала весь день и везде поспевала. Следствием этого было
то, что маленькое именьице Ивана Федоровича, состоявшее из осьмнадцати
душ по последней ревизии, процветало в полном смысле сего слова. К тому
ж она слишком горячо любила своего племянника и тщательно собирала для
него копейку.
По приезде домой жизнь Ивана Федоровича решительно изменилась и пошла
совершенно другою дорогою. Казалось, натура именно создала его для уп-
равления осьмнадцатидушным имением. Сама тетушка заметила, что он будет
хорошим хозяином, хотя, впрочем, не во все еще отрасли хозяйства позво-
ляла ему вмешиваться. "Воно ще молода дытына, - обыкновенно она говари-
вала, несмотря на то что Ивану Федоровичу было без малого сорок лет, -
где ему все знать!"
Однако ж он неотлучно бывал в поле при жнецах и косарях, и это дос-
тавляло наслаждение неизъяснимое его кроткой душе. Единодушный взмах де-
сятка и более блестящих кос; шум падающей стройными рядами травы; изред-
ка заливающиеся песни жниц, то веселые, как встреча гостей, то зауныв-
ные, как разлука; спокойный, чистый вечер, и что за вечер! как волен и
свеж воздух! как тогда оживлено все: степь краснеет, синеет и горит цве-
тами; перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи насекомых, и от них
свист, жужжание, треск, крик и вдруг стройный хор; и все не молчит ни на
минуту. А солнце садится и кроется. У! как свежо и хорошо! По полю, то
там, то там, раскладываются огни и ставят котлы, и вкруг котлов садятся
усатые косари; пар от галушек несется. Сумерки сереют... Трудно расска-
зать, что делалось тогда с Иваном Федоровичем. Он забывал, присоединяясь
к косарям, отведать их галушек, которые очень любил, и стоял недвижимо
на одном месте, следя глазами проп