Былого и дум". Хроникально-автобиографический
стержень заменяет в мемуарах Герцена последовательное развитие цельного
сюжета. Такое построение "Былого и дум" не случайно: оно отражает, как
замечает Герцен, нестройность самого жизненного процесса: "Я вовсе не бегу,
- пишет он, - от отступлений и эпизодов, - так идет всякий разговор, так
идет самая жизнь". Герцен справедливо утверждал, что "в совокупности этих
пристроек, надстроек, флигелей единство есть", единство того же жизненного
процесса, а не формального композиционного плана.
Композиционный "беспорядок" мемуаров, разнообразие литературных форм, к
которому прибегает автор, им объясняется тесной связью и зависимостью своего
повествования от разнообразия самих жизненных явлений, от диалектического
единства в них случайности и последовательности. В многоплановом и сложном
строении мемуаров Герцен отстаивал художественную стройность произведения.
Глубоко веря в общественную действенность искусства, Герцен использует
все богатства литературных приемов и жанров, всю многотональность
художественного слова с целью максимального воздействия на ум и чувства
читателя. Он был художником-публицистом, и в публицистической заостренности
художественных произведений писателя и прежде всего "Былого и дум" ярко
проявилось своеобразие его стиля.
Весьма показательно, что публицистичность "Былого и дум" резко
возрастает к концу автобиографии, когда окончательно распался первоначальный
замысел интимной "исповеди". Публицистика мемуаров в лучших своих страницах
достигает большой художественной силы. Отдельные главы "Былого и дум"
нередко напоминают по своему характеру законченные публицистические статьи.
Так, яркой публицистической статьей является, например, главка "Post
scriptum" из "Западных арабесок", содержащая блестящую характеристику уклада
буржуазно-мещанской Европы после революции 1848 года. Главу о Прудоне (в той
же пятой части) Герцен дополняет публицистическим "Рассуждением по поводу
затронутых вопросов". Такой же характер носят главы шестой части - известный
очерк о Роберте Оуэне и статья "Джон-Стюарт Милль и его книга "On liberty" и
т. д. Близость стилевой манеры "Былого и дум" к публицистическим статьям
Герцена в "Колоколе" проявилась и в самом факте первоначальной публикации
ряда отрывков из записок на страницах газеты.
Наряду с публицистичностью художественному таланту Герцена была
свойственна сатиричность. Сатира мемуаров Герцена восходила к его
беллетристическим произведениям 40-х годов - памфлетическим запискам доктора
Крупова, шедевру литературной пародии - "Пу(14)тевым запискам г. Ведрина",
повестям "Кто виноват?" и "Долг прежде всего". В едкой уничтожающей иронии
писатель всегда видел действенное и сильное оружие борьбы. "Смех имеет в
себе нечто революционное... - писал он. - Смех Вольтера разрушил больше
плача Руссо", Блестящий сатирический талант Герцена в полной мере
развернулся на страницах "Былого и дум". В одном из писем к М. К. Рейхель
(февраль 1854 г.) Герцен писал, что "все слышавшие небольшие отрывки (из
"Тюрьмы и ссылки")... катались со смеху и со злобы". Действительно, смех и
злоба всегда шли в мемуарах Герцена рядом. Острота, каламбур, гротесковые
шутки служили органическим звеном сатирического изображения
действительности. Герцен хорошо сознавал с
стержень заменяет в мемуарах Герцена последовательное развитие цельного
сюжета. Такое построение "Былого и дум" не случайно: оно отражает, как
замечает Герцен, нестройность самого жизненного процесса: "Я вовсе не бегу,
- пишет он, - от отступлений и эпизодов, - так идет всякий разговор, так
идет самая жизнь". Герцен справедливо утверждал, что "в совокупности этих
пристроек, надстроек, флигелей единство есть", единство того же жизненного
процесса, а не формального композиционного плана.
Композиционный "беспорядок" мемуаров, разнообразие литературных форм, к
которому прибегает автор, им объясняется тесной связью и зависимостью своего
повествования от разнообразия самих жизненных явлений, от диалектического
единства в них случайности и последовательности. В многоплановом и сложном
строении мемуаров Герцен отстаивал художественную стройность произведения.
Глубоко веря в общественную действенность искусства, Герцен использует
все богатства литературных приемов и жанров, всю многотональность
художественного слова с целью максимального воздействия на ум и чувства
читателя. Он был художником-публицистом, и в публицистической заостренности
художественных произведений писателя и прежде всего "Былого и дум" ярко
проявилось своеобразие его стиля.
Весьма показательно, что публицистичность "Былого и дум" резко
возрастает к концу автобиографии, когда окончательно распался первоначальный
замысел интимной "исповеди". Публицистика мемуаров в лучших своих страницах
достигает большой художественной силы. Отдельные главы "Былого и дум"
нередко напоминают по своему характеру законченные публицистические статьи.
Так, яркой публицистической статьей является, например, главка "Post
scriptum" из "Западных арабесок", содержащая блестящую характеристику уклада
буржуазно-мещанской Европы после революции 1848 года. Главу о Прудоне (в той
же пятой части) Герцен дополняет публицистическим "Рассуждением по поводу
затронутых вопросов". Такой же характер носят главы шестой части - известный
очерк о Роберте Оуэне и статья "Джон-Стюарт Милль и его книга "On liberty" и
т. д. Близость стилевой манеры "Былого и дум" к публицистическим статьям
Герцена в "Колоколе" проявилась и в самом факте первоначальной публикации
ряда отрывков из записок на страницах газеты.
Наряду с публицистичностью художественному таланту Герцена была
свойственна сатиричность. Сатира мемуаров Герцена восходила к его
беллетристическим произведениям 40-х годов - памфлетическим запискам доктора
Крупова, шедевру литературной пародии - "Пу(14)тевым запискам г. Ведрина",
повестям "Кто виноват?" и "Долг прежде всего". В едкой уничтожающей иронии
писатель всегда видел действенное и сильное оружие борьбы. "Смех имеет в
себе нечто революционное... - писал он. - Смех Вольтера разрушил больше
плача Руссо", Блестящий сатирический талант Герцена в полной мере
развернулся на страницах "Былого и дум". В одном из писем к М. К. Рейхель
(февраль 1854 г.) Герцен писал, что "все слышавшие небольшие отрывки (из
"Тюрьмы и ссылки")... катались со смеху и со злобы". Действительно, смех и
злоба всегда шли в мемуарах Герцена рядом. Острота, каламбур, гротесковые
шутки служили органическим звеном сатирического изображения
действительности. Герцен хорошо сознавал с