илу целенаправленного
"острословия". Уже на первых страницах "Былого и дум" он обильно насыщает
свой рассказ остроумными шутками и каламбурами, вкладывая в них глубокий
смысл, порой огромное социальное содержание. Например, во второй главе, в
характеристике положения дворовых, читаем: "Плантаторы обыкновенно вводят в
счет страховую премию рабства, то есть содержание жены, детей помещиком и
скудный кусок хлеба где-нибудь в деревне под старость лет. Конечно, это
надобно взять в расчет, но страховая премия сильно понижается - премией
страха телесных наказаний, невозможностью перемены состояния и гораздо
худшего содержания".
В "Тюрьме и ссылке", рассказывая о пытках, диком произволе царских
чиновников и жандармоз в застенках и тайных канцеляриях, Герцен пишет.
"Комиссия, назначенная для розыска зажигательств, судила, то есть секла,
м£сяцев шесть кряду, и ничего не высекла".
Для более полного и глубокого раскрытия явлений действительности Герцен
часто обращается к яркой анекдотической детали. В рассказах о проделках
бывшего вельможи Долгорукова или "алеута" Толстого-Американца и т. п.
выступали уродливые, нелепые, невероятно анекдотические формы жизни в
условиях дикого произвола одних и рабской зависимости других.
Герцен рассказывает, например, как он, будучи советником губернского
правления во время ссылки в Новгород, "свидетельствовал каждые три месяца
рапорт полицмейстера о самом себе как о человеке, находившемся под
полицейским надзором". "Нелепее, глупее ничего нельзя себе представить, -
пишет он, - я уверен, что три четверти людей, которые прочтут это, не
поверят, а между тем это сущая правда..." "Я у себя под надзором", -
выразительно назвал Герцен этот эпизод в подзаголовках главы.
Или другой "анекдот" из жизни николаевской России.
Пьяный священник окрестил крестьянскую девочку Василием. Когда пришла
рекрутская очередь, началась канцелярская волокита, (15) "завелась переписка
с консисторией.. дело длилось годы и чуть ли девочку не оставили в
подозрении мужского пола". "Не думайте, - предупреждает Герцен, - что это
нелепое предположение сделано мною для шутки; вовсе нет, это совершенно
сообразно духу русского самодержавия". Так мелкий эпизод завершался
глубоким, обобщающим выводом. Не "для шутки", а в тех же целях более полного
раскрытия характера Герцен обращается к сюжетно-анекдотическим рассказам,
рисуя образы друзей. И в совокупности восстанавливается живой художественный
образ, законченный литературный портрет.
"В характеристике людей, с которыми он сталкивался, у него нет
соперников" 8, - восклицал И. С Тургенев. Портретная галерея "Былого и дум"
необъятна - от сатирических, порой гротесковых образов российских
правителей, начиная с коронованного "будочника будочников", до
грустно-печальных страниц о трагической судьбе Вадима Пассека, Витберга,
Полежаева, от подчеркнуто беспристрастного рассказа о славянофилах до
трогательно нежных поминаний друзей, от величавых портретов Гарибальди,
Оуэна, Маццини до тонкой иронии в характеристиках таких деятелей революции
1848 года, как Ледрю-Роллен и др. Герцен владел поистине неисчерпаемыми
возможностями "артистического силуэта", лаконического, меткого и тонкого
определения самой сущности характера, в нескольких словах очерчивая
"острословия". Уже на первых страницах "Былого и дум" он обильно насыщает
свой рассказ остроумными шутками и каламбурами, вкладывая в них глубокий
смысл, порой огромное социальное содержание. Например, во второй главе, в
характеристике положения дворовых, читаем: "Плантаторы обыкновенно вводят в
счет страховую премию рабства, то есть содержание жены, детей помещиком и
скудный кусок хлеба где-нибудь в деревне под старость лет. Конечно, это
надобно взять в расчет, но страховая премия сильно понижается - премией
страха телесных наказаний, невозможностью перемены состояния и гораздо
худшего содержания".
В "Тюрьме и ссылке", рассказывая о пытках, диком произволе царских
чиновников и жандармоз в застенках и тайных канцеляриях, Герцен пишет.
"Комиссия, назначенная для розыска зажигательств, судила, то есть секла,
м£сяцев шесть кряду, и ничего не высекла".
Для более полного и глубокого раскрытия явлений действительности Герцен
часто обращается к яркой анекдотической детали. В рассказах о проделках
бывшего вельможи Долгорукова или "алеута" Толстого-Американца и т. п.
выступали уродливые, нелепые, невероятно анекдотические формы жизни в
условиях дикого произвола одних и рабской зависимости других.
Герцен рассказывает, например, как он, будучи советником губернского
правления во время ссылки в Новгород, "свидетельствовал каждые три месяца
рапорт полицмейстера о самом себе как о человеке, находившемся под
полицейским надзором". "Нелепее, глупее ничего нельзя себе представить, -
пишет он, - я уверен, что три четверти людей, которые прочтут это, не
поверят, а между тем это сущая правда..." "Я у себя под надзором", -
выразительно назвал Герцен этот эпизод в подзаголовках главы.
Или другой "анекдот" из жизни николаевской России.
Пьяный священник окрестил крестьянскую девочку Василием. Когда пришла
рекрутская очередь, началась канцелярская волокита, (15) "завелась переписка
с консисторией.. дело длилось годы и чуть ли девочку не оставили в
подозрении мужского пола". "Не думайте, - предупреждает Герцен, - что это
нелепое предположение сделано мною для шутки; вовсе нет, это совершенно
сообразно духу русского самодержавия". Так мелкий эпизод завершался
глубоким, обобщающим выводом. Не "для шутки", а в тех же целях более полного
раскрытия характера Герцен обращается к сюжетно-анекдотическим рассказам,
рисуя образы друзей. И в совокупности восстанавливается живой художественный
образ, законченный литературный портрет.
"В характеристике людей, с которыми он сталкивался, у него нет
соперников" 8, - восклицал И. С Тургенев. Портретная галерея "Былого и дум"
необъятна - от сатирических, порой гротесковых образов российских
правителей, начиная с коронованного "будочника будочников", до
грустно-печальных страниц о трагической судьбе Вадима Пассека, Витберга,
Полежаева, от подчеркнуто беспристрастного рассказа о славянофилах до
трогательно нежных поминаний друзей, от величавых портретов Гарибальди,
Оуэна, Маццини до тонкой иронии в характеристиках таких деятелей революции
1848 года, как Ледрю-Роллен и др. Герцен владел поистине неисчерпаемыми
возможностями "артистического силуэта", лаконического, меткого и тонкого
определения самой сущности характера, в нескольких словах очерчивая