же мой, - сказал лекарь, - знаете ли, кого я видел, ехавши сюда? В
Нижегородской губернии сижу я на почтовой станции и жду лошадей. Погода была
прескверная. Взошел этапный офицер, приведший партию арестантов
пообогреться. Мы с ним разговорились; услышав, что я лекарь, он попросил
меня дойти до этапа взглянуть на одного больного из пересыльных,
притворяется, что ли, он или вправду крепко болен. Я пошел, разумеется, с
намерением во всяком случае подтвердить болезнь колодника. В небольшом этапе
(157) было человек восемьдесят народу в цепях, бритых и небритых, женщин,
детей; все они расступились перед офицером, и мы увидели на грязним полу, в
углу, на соломе какую-то фигуру, завернутую в кафтан ссыльного.
- Вот больной, - сказал офицер.
Лгать мне не пришлось: несчастный был в сильнейшей горячке; исхудалый и
изнеможенный от тюрьмы и дороги, полуобритый и с бородой, он был страшен,
бессмысленно водил глазами и беспрестанно просил пить.,
- Что, брат, плохо? - сказал я больному и прибавил офицеру: - идти ему
невозможно.
Больной уставил на меня глаза и пробормотал: "Это вы?" Он назвал меня.
"Вы меня не узнаете", - прибавил он голосом, который ножом провел по сердцу.
- Извините меня, - сказал я ему, взяв его сухую и каленую руку, - не
могу припомнить.
- Я - Сунгуров,- отвечал он.
- Бедный Сунгуров! - повторил лекарь, качая головой.
- Что же, его оставили? - спросил я.
- Нет, однако дали телегу.
После того, как я писал это, я узнал, что Сунгуров умер в Нерчинске.
Именье его, состоявшее из двухсот пятидесяти душ в Бронницком уезде под
Москвой и в Арзамасском, Нижегородской губернии, в четыреста душ, пошло на
уплату за содержание его и его товарищей в тюрьме в продолжение следствия.
Семью его разорили, впрочем сперва позаботились и о том, чтоб ее уменьшить:
жена Сунгурова была схвачена с двумя детьми и месяцев шесть прожила в
Пречистенской части; грудной ребенок там и умер. Да будет проклято
царствование Николая во веки веков, аминь!
ГЛАВА VII
Конец курса. - Шиллеровский период. - Молодая юность и артистическая
жизнь. - Сен-симонизм и Н. Полевой.
Пока еще не разразилась над нами гроза, мой курс пришел к концу.
Обыкновенные хлопоты, неспанные ночи для бесполезных мнемонических пыток,
поверхностное учение на скорую руку и мысль об экзамене, по(158)беждающая
научный интерес, вое это как всегда. Я писал астрономическую диссертацию на
золотую медаль и получил серебряную. Я уверен, что я теперь не в состоянии
был бы понять того, что тогда писал и что стоило вес серебра.
Мне случалось иной раз видеть во сне, что я студент и иду на экзамен, -
я с ужасом думал, сколько я забыл, срежешься да и только, - и я просыпался,
радуясь от души, что море и паспорты, годы и визы отделяют меня от
университета, никто меня не будет испытывать и не осмелится поставить
отвратительную единицу. А в самом деле, профессора удивились бы, что я в
столько лет так много пошел назад. Раз это со мной уже и случилось 123.
После окончательного экзамена профессора заперлись для счета баллов, а
мы, волнуемые надеждами и сомнениями, бродили маленькими кучками по коридору
и по сеням. Иногда кто-нибудь выходил из совета, мы бросались узнать судьбу,
но долго еще не было ничего решено; наконец, вышел Гейман.
- Поздравляю вас, - сказал он мне, - вы - кандидат.
- Кто еще? кто
Нижегородской губернии сижу я на почтовой станции и жду лошадей. Погода была
прескверная. Взошел этапный офицер, приведший партию арестантов
пообогреться. Мы с ним разговорились; услышав, что я лекарь, он попросил
меня дойти до этапа взглянуть на одного больного из пересыльных,
притворяется, что ли, он или вправду крепко болен. Я пошел, разумеется, с
намерением во всяком случае подтвердить болезнь колодника. В небольшом этапе
(157) было человек восемьдесят народу в цепях, бритых и небритых, женщин,
детей; все они расступились перед офицером, и мы увидели на грязним полу, в
углу, на соломе какую-то фигуру, завернутую в кафтан ссыльного.
- Вот больной, - сказал офицер.
Лгать мне не пришлось: несчастный был в сильнейшей горячке; исхудалый и
изнеможенный от тюрьмы и дороги, полуобритый и с бородой, он был страшен,
бессмысленно водил глазами и беспрестанно просил пить.,
- Что, брат, плохо? - сказал я больному и прибавил офицеру: - идти ему
невозможно.
Больной уставил на меня глаза и пробормотал: "Это вы?" Он назвал меня.
"Вы меня не узнаете", - прибавил он голосом, который ножом провел по сердцу.
- Извините меня, - сказал я ему, взяв его сухую и каленую руку, - не
могу припомнить.
- Я - Сунгуров,- отвечал он.
- Бедный Сунгуров! - повторил лекарь, качая головой.
- Что же, его оставили? - спросил я.
- Нет, однако дали телегу.
После того, как я писал это, я узнал, что Сунгуров умер в Нерчинске.
Именье его, состоявшее из двухсот пятидесяти душ в Бронницком уезде под
Москвой и в Арзамасском, Нижегородской губернии, в четыреста душ, пошло на
уплату за содержание его и его товарищей в тюрьме в продолжение следствия.
Семью его разорили, впрочем сперва позаботились и о том, чтоб ее уменьшить:
жена Сунгурова была схвачена с двумя детьми и месяцев шесть прожила в
Пречистенской части; грудной ребенок там и умер. Да будет проклято
царствование Николая во веки веков, аминь!
ГЛАВА VII
Конец курса. - Шиллеровский период. - Молодая юность и артистическая
жизнь. - Сен-симонизм и Н. Полевой.
Пока еще не разразилась над нами гроза, мой курс пришел к концу.
Обыкновенные хлопоты, неспанные ночи для бесполезных мнемонических пыток,
поверхностное учение на скорую руку и мысль об экзамене, по(158)беждающая
научный интерес, вое это как всегда. Я писал астрономическую диссертацию на
золотую медаль и получил серебряную. Я уверен, что я теперь не в состоянии
был бы понять того, что тогда писал и что стоило вес серебра.
Мне случалось иной раз видеть во сне, что я студент и иду на экзамен, -
я с ужасом думал, сколько я забыл, срежешься да и только, - и я просыпался,
радуясь от души, что море и паспорты, годы и визы отделяют меня от
университета, никто меня не будет испытывать и не осмелится поставить
отвратительную единицу. А в самом деле, профессора удивились бы, что я в
столько лет так много пошел назад. Раз это со мной уже и случилось 123.
После окончательного экзамена профессора заперлись для счета баллов, а
мы, волнуемые надеждами и сомнениями, бродили маленькими кучками по коридору
и по сеням. Иногда кто-нибудь выходил из совета, мы бросались узнать судьбу,
но долго еще не было ничего решено; наконец, вышел Гейман.
- Поздравляю вас, - сказал он мне, - вы - кандидат.
- Кто еще? кто