не
злой и не дурной человек; расстроив свое именье игрой и какой-то французской
актрисой, он философски предпочел место жандармского генерала в Москве месту
в яме того же города.
Лесовский призвал Огарева, К, С, Вадима, И. Оболенского
и прочих и обвинил их за сношения с государственными преступниками. На
замечание Огарева, что он ни к кому не писал, а что если кто к нему писал,
то за это он отвечать не может, к тому же до него никакого письма и не
доходило, Лесовский отвечал:
- Вы делали для них подписку, это еще хуже. На первый раз государь так
милосерд, что он вас прощает, только, господа, предупреждаю вас, за вами
будет строгий надзор, будьте осторожны.
Лесовский осмотрел всех значительным взглядом и, остановившись на
К, который был всех выше, постарше и так грозно поднимал брови,
прибавил:
- Вам-то, милостивый государь, в вашем звании как не стыдно?
Можно было думать, что К был тогда вице-канцлером российских
орденов, а он занимал только должность уездного лекаря.
Я не был призван, вероятно моего имени в письме не было.
Угроза эта была чином, посвящением, мощными шпорами. Совет Лесовского
попал маслом в огонь, и мы, как бы облегчая будущий надзор полиции, надели
на себя бархатные береты a la Karl Sand и повязали на шею одинакие
трехцветные шарфы!
Полковник Шубинский, тихо и мягко, бархатной ступней подбиравшийся на
место Лесовского, цепко ухватился за его слабость с нами, мы должны были
послужить одной из ступенек его повышения по службе - и послужили.
Но прежде прибавлю несколько слов о судьбе Сунгурова и его товарищей.
Кольрейфа Николай возвратил через десять лет из Оренбурга, где стоял
его полк. Он его простил за чахотку так, как за чахотку произвел Полежаева в
офицеры, а Бестужеву дал крест за смерть. Кольрейф воз(156)вратился в Москву
и потух на старых руках убитого горем отца.
Костенецкий отличался рядовым на Кавказе и был произведен в офицеры,
Антонович тоже.
Судьба несчастного Сунгурова несравненно страшнее. Пришедши в первый
этап на Воробьевых горах, Сунгуров попросил у офицера позволения выйти на
воздух из душной избы, битком набитой ссыльными. Офицер, молодой человек лет
двадцати, вышел сам с ним на дорогу. Сунгуров, избрав удобную минуту,
свернул с дороги и исчез. Вероятно, он очень хорошо знал местность, ему
удалось уйти от офицера, но на другой день жандармы попали на его след.
Когда Сунгуров увидел, что ему нельзя спастись, он перерезал себе горло.
Жандармы привезли его в Москву без памяти и исходящего кровью.
Несчастный офицер был разжалован в солдаты.
Сунгуров не умер.. Его снова судили, но уже не как политического
преступника, а как беглого поселыцика: ему обрили полголовы. Мера
оригинальная и, вероятно, унаследованная от татар, употребляемая в
предупреждение побегов и показывающая, больше телесных наказаний, всю меру
презрения к человеческому достоинству со стороны русского законодательства.
К этому внешнему сраму сентенция прибавила один удар плетью в стенах
острога. Было ли это исполнено, не знаю. После этого Сунгуров был отправлен
в Нерчинск в рудники.
Имя его еще раз прозвучало для меня и потом совсем исчезло.
В Вятке встретил я раз на улице молодого лекаря, товарища по
университету, ехавшего куда-то на заводы. Мы разговорились о былых временах,
об общих знакомых.
- Бо
злой и не дурной человек; расстроив свое именье игрой и какой-то французской
актрисой, он философски предпочел место жандармского генерала в Москве месту
в яме того же города.
Лесовский призвал Огарева, К, С, Вадима, И. Оболенского
и прочих и обвинил их за сношения с государственными преступниками. На
замечание Огарева, что он ни к кому не писал, а что если кто к нему писал,
то за это он отвечать не может, к тому же до него никакого письма и не
доходило, Лесовский отвечал:
- Вы делали для них подписку, это еще хуже. На первый раз государь так
милосерд, что он вас прощает, только, господа, предупреждаю вас, за вами
будет строгий надзор, будьте осторожны.
Лесовский осмотрел всех значительным взглядом и, остановившись на
К, который был всех выше, постарше и так грозно поднимал брови,
прибавил:
- Вам-то, милостивый государь, в вашем звании как не стыдно?
Можно было думать, что К был тогда вице-канцлером российских
орденов, а он занимал только должность уездного лекаря.
Я не был призван, вероятно моего имени в письме не было.
Угроза эта была чином, посвящением, мощными шпорами. Совет Лесовского
попал маслом в огонь, и мы, как бы облегчая будущий надзор полиции, надели
на себя бархатные береты a la Karl Sand и повязали на шею одинакие
трехцветные шарфы!
Полковник Шубинский, тихо и мягко, бархатной ступней подбиравшийся на
место Лесовского, цепко ухватился за его слабость с нами, мы должны были
послужить одной из ступенек его повышения по службе - и послужили.
Но прежде прибавлю несколько слов о судьбе Сунгурова и его товарищей.
Кольрейфа Николай возвратил через десять лет из Оренбурга, где стоял
его полк. Он его простил за чахотку так, как за чахотку произвел Полежаева в
офицеры, а Бестужеву дал крест за смерть. Кольрейф воз(156)вратился в Москву
и потух на старых руках убитого горем отца.
Костенецкий отличался рядовым на Кавказе и был произведен в офицеры,
Антонович тоже.
Судьба несчастного Сунгурова несравненно страшнее. Пришедши в первый
этап на Воробьевых горах, Сунгуров попросил у офицера позволения выйти на
воздух из душной избы, битком набитой ссыльными. Офицер, молодой человек лет
двадцати, вышел сам с ним на дорогу. Сунгуров, избрав удобную минуту,
свернул с дороги и исчез. Вероятно, он очень хорошо знал местность, ему
удалось уйти от офицера, но на другой день жандармы попали на его след.
Когда Сунгуров увидел, что ему нельзя спастись, он перерезал себе горло.
Жандармы привезли его в Москву без памяти и исходящего кровью.
Несчастный офицер был разжалован в солдаты.
Сунгуров не умер.. Его снова судили, но уже не как политического
преступника, а как беглого поселыцика: ему обрили полголовы. Мера
оригинальная и, вероятно, унаследованная от татар, употребляемая в
предупреждение побегов и показывающая, больше телесных наказаний, всю меру
презрения к человеческому достоинству со стороны русского законодательства.
К этому внешнему сраму сентенция прибавила один удар плетью в стенах
острога. Было ли это исполнено, не знаю. После этого Сунгуров был отправлен
в Нерчинск в рудники.
Имя его еще раз прозвучало для меня и потом совсем исчезло.
В Вятке встретил я раз на улице молодого лекаря, товарища по
университету, ехавшего куда-то на заводы. Мы разговорились о былых временах,
об общих знакомых.
- Бо