нтов? Напрасно они погубили
себя!" Все это основательно, и люди, рассуждающие таким образом, должны быть
довольны благоразумием русского юношества, следовавшего за нами. После нашей
истории, шедшей вслед за сунгуровскои, и до истории Петрашевского прошло
спокойно пятнадцать лет, именно те пятнадцать, от которых едва начинает
оправляться Россия и от которых сломились два поколения: старое,
потерявшееся в буйстве, и молодое, отравленное с детства, которого квелых
представителей мы теперь видим.
После декабристов все попытки основывать общества не удавались
действительно; бедность сил, неясность целей указывали на необходимость
другой работы - предварительно, внутренней. Все это так.
Но что же это была бы за молодежь, которая могла бы в ожидании
теоретических решений спокойно смотреть на то, что делалось вокруг, на сотни
поляков, гремевших цепями по владимирской дороге, на крепостное состояние,
на солдат, засекаемых на Ходынском поле каким-нибудь генералом Дашкевичем,
на студентов-товарищей, пропадавших без вести. В нравственную очистку
поколения, в залог будущего они должны были негодовать до безумных опытов,
до презрения опасности, Свирепые наказания мальчиков 16-17 лет (154) служили
грозным уроком и своего рода закалом; занесенная над каждым звериная лапа,
шедшая от груди, лишенной сердца, вперед отводила розовые надежды на
снисхождение к молодости. Шутить либерализмом было опасно, играть в заговоры
не могло прийти в голову. За одну дурно скрытую слезу о Польше, за одно
смело сказанное слово - годы ссылки, белого ремня, а иногда и каземат;
потому-то и важно, что слова эти говорились и что слезы эти лились. Гибли
молодые люди иной раз, но они гибли, не только не мешая работе мысли,
разъяснявшей себе сфинксовую задачу русской жизни, но оправдывая ее
упования:.
Черед был теперь за нами. Имена наши уже были занесены в списки тайной
полиции. Первая игра голубой кошки с мышью началась так.
Когда приговоренных молодых людей отправляли по этапам, пешком, без
достаточно теплой одежды, в Оренбург, Огарев в нашем кругу и И. Киреевский в
своем сделали подписки. Все приговоренные были без денег, Киреевский привез
собранные деньги коменданту Стаалю, добрейшему старику, о котором нам
придется еще говорить. Стааль обещался деньги отдать и спросил Киреевского:
- А это что за бумаги?
- Имена подписавшихся, - сказал Киреевский, - и счет.
- Вы верите, что я деньги отдам? - спросил старик,
- Об этом нечего говорить.
- А я думаю, что те, которые вам их вручили, верят вам. А потому на что
ж нам беречь их имена. - С этими словами Стааль список бросил в огонь и,
само собою разумеется, поступил превосходно.
Огарев сам свез деньги в казармы, и это сошло с рук. Но молодые люди
вздумали поблагодарить из Оренбурга товарищей и, пользуясь случаем, что
какой-то чиновник ехал в Москву, попросили его взять письмо, которое
доверить почте боялись. Чиновник не преминул воспользоваться таким редким
случаем для засвидетельствования всей ярости своих верноподданнических
чувств и представил письмо жандармскому окружному генералу в Москве.
Тогда на месте А. А. Волкова, сошедшего с ума на том, что поляки хотят
ему поднести польскую корону (155) что за ирония - свести с ума жандармского
генерала на короне Ягеллонов!), был Лесовский. Лесовский, сам поляк, был
себя!" Все это основательно, и люди, рассуждающие таким образом, должны быть
довольны благоразумием русского юношества, следовавшего за нами. После нашей
истории, шедшей вслед за сунгуровскои, и до истории Петрашевского прошло
спокойно пятнадцать лет, именно те пятнадцать, от которых едва начинает
оправляться Россия и от которых сломились два поколения: старое,
потерявшееся в буйстве, и молодое, отравленное с детства, которого квелых
представителей мы теперь видим.
После декабристов все попытки основывать общества не удавались
действительно; бедность сил, неясность целей указывали на необходимость
другой работы - предварительно, внутренней. Все это так.
Но что же это была бы за молодежь, которая могла бы в ожидании
теоретических решений спокойно смотреть на то, что делалось вокруг, на сотни
поляков, гремевших цепями по владимирской дороге, на крепостное состояние,
на солдат, засекаемых на Ходынском поле каким-нибудь генералом Дашкевичем,
на студентов-товарищей, пропадавших без вести. В нравственную очистку
поколения, в залог будущего они должны были негодовать до безумных опытов,
до презрения опасности, Свирепые наказания мальчиков 16-17 лет (154) служили
грозным уроком и своего рода закалом; занесенная над каждым звериная лапа,
шедшая от груди, лишенной сердца, вперед отводила розовые надежды на
снисхождение к молодости. Шутить либерализмом было опасно, играть в заговоры
не могло прийти в голову. За одну дурно скрытую слезу о Польше, за одно
смело сказанное слово - годы ссылки, белого ремня, а иногда и каземат;
потому-то и важно, что слова эти говорились и что слезы эти лились. Гибли
молодые люди иной раз, но они гибли, не только не мешая работе мысли,
разъяснявшей себе сфинксовую задачу русской жизни, но оправдывая ее
упования:.
Черед был теперь за нами. Имена наши уже были занесены в списки тайной
полиции. Первая игра голубой кошки с мышью началась так.
Когда приговоренных молодых людей отправляли по этапам, пешком, без
достаточно теплой одежды, в Оренбург, Огарев в нашем кругу и И. Киреевский в
своем сделали подписки. Все приговоренные были без денег, Киреевский привез
собранные деньги коменданту Стаалю, добрейшему старику, о котором нам
придется еще говорить. Стааль обещался деньги отдать и спросил Киреевского:
- А это что за бумаги?
- Имена подписавшихся, - сказал Киреевский, - и счет.
- Вы верите, что я деньги отдам? - спросил старик,
- Об этом нечего говорить.
- А я думаю, что те, которые вам их вручили, верят вам. А потому на что
ж нам беречь их имена. - С этими словами Стааль список бросил в огонь и,
само собою разумеется, поступил превосходно.
Огарев сам свез деньги в казармы, и это сошло с рук. Но молодые люди
вздумали поблагодарить из Оренбурга товарищей и, пользуясь случаем, что
какой-то чиновник ехал в Москву, попросили его взять письмо, которое
доверить почте боялись. Чиновник не преминул воспользоваться таким редким
случаем для засвидетельствования всей ярости своих верноподданнических
чувств и представил письмо жандармскому окружному генералу в Москве.
Тогда на месте А. А. Волкова, сошедшего с ума на том, что поляки хотят
ему поднести польскую корону (155) что за ирония - свести с ума жандармского
генерала на короне Ягеллонов!), был Лесовский. Лесовский, сам поляк, был