ство имело насчет
этого слухи, и в таком случае...
- Что же?
- Мне приказано посадить вам пулю в лоб.
И товарищи поскакали.
В Ольмюце Бакунина приковали к стене, и в этом положении он пробыл
полгода. Австрии, наконец, наскучило даром кормить чужого преступника; она
предложила России его выдать; Николаю вовсе не нужно было Бакунина, но
отказаться он не имел сил. На русской границе с Бакунина сняли цепи - об
этом акте милосердия я слышал много раз; действительно, и цепи с него сняли,
но рассказчики забыли прибавить, что зато надели другие, гораздо тяжеле.
Офицер австрийский, сдавший арестанта, потребовал цепи как казенную к.-к. 58
собственность.
Николай похвалил храброе поведение Бакунина в Дрездене и посадил его в
Алексеевский равелин. Туда он прислал к нему Орлова и велел ему сказать, что
он желает от него записку о немецком и славянском движении (монарх не знал,
что все подробности его были напечатаны в газетах). Записку эту он "требовал
не как царь, а как духовник". Бакунин спросил Орлова, как понимает государь
слово "духовник": в том ли смысле, что все сказанное на духу должно быть
святой тайной? Орлов не знал, что сказать, - эти люди вообще больше привыкли
спрашивать, чем отвечать. Бакунин написал журнальный leading article.
Николай и этим был доволен. "Он - умный и хороший малый, но опасный человек,
его надобно держать назаперти", и три целых года после этого высочайшего
одобрения Бакунин был схоронен в Алексеевском равелине. Содержание, (332)
должно быть, было хорошо, когда и этот гигант изнемогал до того, что хотел
лишить себя жизни. В 1854 Бакунина перевели в Шлиссельбург. Николай боялся,
что Чарльз Непир его освободит, но Чарльз Непир и С - nie освободили не
Бакунина от равелина, а Россию от Николая. Александр II, несмотря на
припадок милостей и великодуший, оставил Бакунина в крепости до 1857 года,
потом послал его на житье в Восточную Сибирь. В Иркутске он очутился на воле
после девятилетнего заключения. Начальником края был там, на его счастье,
оригинальный человек, демократ и татарин, либерал и деспот, родственник
Михаилы Бакунина и Михаилы Муравьева, и сам Муравьев, тогда еще не Амурский.
Он дал Бакунину вздохнуть, возможность человечески жить, читать журналы и
газеты и сам мечтал с ним.:, о будущих переворотах и войнах. В благодарность
Муравьеву Бакунин в голове назначил его главнокомандующим будущей земской
армией, назначаемой им, в свою очередь, на уничтожение Австрии и учреждение
славянского союзничества.
В 1860 году мать Бакунина просила государя о возвращении сына в Россию;
государь сказал, что "при жизни его Бакунина из Сибири не переведут", но,
чтоб и она не осталась без утешенья и царской милости, он разрешил ему
вступить в службу писцом.
Тогда Бакунин, взяв в расчет красные щеки и сорокалетний возраст
императора, решился бежать; я его в этом совершенно оправдываю. Последние
годы лучше всего доказывают, что ему нечего в Сибири было ждать. Девяти лет
каземата и нескольких лет ссылки было за глаза довольно. Не от его побега,
как говорили, стало хуже политическим сосланным, а от того, что времена
стали хуже, люди стали хуже. Какое влияние имел побег Бакунина на гнусное
преследование, добивание Михайлова? А что какой-нибудь Корсаков получил
выговор... об этом не стоит и говорить. Жаль, что не два.
Бегство Бакунина замечательно простран
этого слухи, и в таком случае...
- Что же?
- Мне приказано посадить вам пулю в лоб.
И товарищи поскакали.
В Ольмюце Бакунина приковали к стене, и в этом положении он пробыл
полгода. Австрии, наконец, наскучило даром кормить чужого преступника; она
предложила России его выдать; Николаю вовсе не нужно было Бакунина, но
отказаться он не имел сил. На русской границе с Бакунина сняли цепи - об
этом акте милосердия я слышал много раз; действительно, и цепи с него сняли,
но рассказчики забыли прибавить, что зато надели другие, гораздо тяжеле.
Офицер австрийский, сдавший арестанта, потребовал цепи как казенную к.-к. 58
собственность.
Николай похвалил храброе поведение Бакунина в Дрездене и посадил его в
Алексеевский равелин. Туда он прислал к нему Орлова и велел ему сказать, что
он желает от него записку о немецком и славянском движении (монарх не знал,
что все подробности его были напечатаны в газетах). Записку эту он "требовал
не как царь, а как духовник". Бакунин спросил Орлова, как понимает государь
слово "духовник": в том ли смысле, что все сказанное на духу должно быть
святой тайной? Орлов не знал, что сказать, - эти люди вообще больше привыкли
спрашивать, чем отвечать. Бакунин написал журнальный leading article.
Николай и этим был доволен. "Он - умный и хороший малый, но опасный человек,
его надобно держать назаперти", и три целых года после этого высочайшего
одобрения Бакунин был схоронен в Алексеевском равелине. Содержание, (332)
должно быть, было хорошо, когда и этот гигант изнемогал до того, что хотел
лишить себя жизни. В 1854 Бакунина перевели в Шлиссельбург. Николай боялся,
что Чарльз Непир его освободит, но Чарльз Непир и С - nie освободили не
Бакунина от равелина, а Россию от Николая. Александр II, несмотря на
припадок милостей и великодуший, оставил Бакунина в крепости до 1857 года,
потом послал его на житье в Восточную Сибирь. В Иркутске он очутился на воле
после девятилетнего заключения. Начальником края был там, на его счастье,
оригинальный человек, демократ и татарин, либерал и деспот, родственник
Михаилы Бакунина и Михаилы Муравьева, и сам Муравьев, тогда еще не Амурский.
Он дал Бакунину вздохнуть, возможность человечески жить, читать журналы и
газеты и сам мечтал с ним.:, о будущих переворотах и войнах. В благодарность
Муравьеву Бакунин в голове назначил его главнокомандующим будущей земской
армией, назначаемой им, в свою очередь, на уничтожение Австрии и учреждение
славянского союзничества.
В 1860 году мать Бакунина просила государя о возвращении сына в Россию;
государь сказал, что "при жизни его Бакунина из Сибири не переведут", но,
чтоб и она не осталась без утешенья и царской милости, он разрешил ему
вступить в службу писцом.
Тогда Бакунин, взяв в расчет красные щеки и сорокалетний возраст
императора, решился бежать; я его в этом совершенно оправдываю. Последние
годы лучше всего доказывают, что ему нечего в Сибири было ждать. Девяти лет
каземата и нескольких лет ссылки было за глаза довольно. Не от его побега,
как говорили, стало хуже политическим сосланным, а от того, что времена
стали хуже, люди стали хуже. Какое влияние имел побег Бакунина на гнусное
преследование, добивание Михайлова? А что какой-нибудь Корсаков получил
выговор... об этом не стоит и говорить. Жаль, что не два.
Бегство Бакунина замечательно простран