- сказал Бэкон
и был совершенно прав. Природа не может перечить человеку, если человек не
перечит ее законам; она - продолжая свое дело, бессознательно будет делать
его дело. Люди это знают и на этом основании владеют морями и сушами. Но
перед объективностью исторического мира человек не имеет того же уважения,
тут он дома и не стесняется; в истории ему легче страдательно уноситься
потоком событий или врываться в него с ножом и криком: "Общее благосостояние
или смерть!", чем вглядываться в приливы и отливы волн, его несущих, изучать
ритм их колебаний и тем самым открыть себе бесконечные фарватеры.
Конечно, положение человека в истории сложнее, тут он разом лодка,
волна и кормчий. Хоть бы карта была!
- А будь карта у Колумба - не он открыл бы Америку.
- Отчего?
- Оттого, что она должна была быть открыта... чтоб попасть на карту.
Только отнимая у истории всякий предназначенный путь, человек и история
делаются чем-то серьезным, действительным и исполненным глубокого интереса.
Если события подтасованы, если вся история - развитие какого-то
доисторического заговора и она сводится на одно выполнение, на одну его mise
en scene - возьмемте по крайней мере и мы деревянные мечи и щиты из латуни.
Неужели нам лить настоящую кровь и настоящие слезы для представления
провиденциальной шарады. С предопределенным планом история сводится на
вставку чисел в алгебраическую формулу, будущее отдано в кабалу до рождения.
Люди, с ужасом говорящие о том, что Р. Оуэн лишает человека воли и
нравственной доблести, мирят предопределение не только с свободой, но и с
палачом! Разве (229) только на основании текста, что "Сын человеческий
должен быть предан, но горе тому, кто его предаст" 331.
В мистическом воззрении все это на месте, и там это имеет свою
художественную сторону, которой в доктринаризме нет. В религии
развертывается целая драма;
тут борьба, возмущение и его усмирение; вечная Мессиада, Титаны,
Луцифер, Абадонна, изгоняемый Адам, прикованный Прометей, караемые богом и
искупаемые спасителем. Это роман, потрясающий душу, но его-то и отбросила
метафизическая наука. Фатализм, переходя из церкви в школу, утратил весь
свой смысл, даже тот смысл правдоподобия, который мы требуем в сказке. Из
яркого, пахучего, опьяняющего, азиатского цветка доктринеры высушили бледное
сено для гербариума. Отталкивая фантастические образы, они остались при
голой логической ошибке - при нелепости пред исторической arriere-pensee
332, воплощающейся во что бы ни стало и достигающей людьми и царствами,
войнами и переворотами своих целей. Зачем, если она существует, она еще раз
осуществляется? Если же ее нет и она только становится и отстаивается
событиями, то что же за новый иммакулатный 333 процесс зачатия зародил во
временном прежде(230)сущую идею, которая, выходя из чрева истории, возвещает
тотчас, что она была прежде и будет после? Это новое сводное бессмертие
души, идущее в обе стороны, не личное, не чье-нибудь, а родовое...
Бессмертная душа всего человечества... Это" стоит мертвых душ! Нет ли
бессмертной березы всех берез?
Мудрено ли, что с таким освещением самые простейшие, обыденные предметы
сделались при схоластическом объяснении совершенно непонятными. Может ли,
например, быть факт доступнее всякому, как наблюдение, что чем человек
боль
и был совершенно прав. Природа не может перечить человеку, если человек не
перечит ее законам; она - продолжая свое дело, бессознательно будет делать
его дело. Люди это знают и на этом основании владеют морями и сушами. Но
перед объективностью исторического мира человек не имеет того же уважения,
тут он дома и не стесняется; в истории ему легче страдательно уноситься
потоком событий или врываться в него с ножом и криком: "Общее благосостояние
или смерть!", чем вглядываться в приливы и отливы волн, его несущих, изучать
ритм их колебаний и тем самым открыть себе бесконечные фарватеры.
Конечно, положение человека в истории сложнее, тут он разом лодка,
волна и кормчий. Хоть бы карта была!
- А будь карта у Колумба - не он открыл бы Америку.
- Отчего?
- Оттого, что она должна была быть открыта... чтоб попасть на карту.
Только отнимая у истории всякий предназначенный путь, человек и история
делаются чем-то серьезным, действительным и исполненным глубокого интереса.
Если события подтасованы, если вся история - развитие какого-то
доисторического заговора и она сводится на одно выполнение, на одну его mise
en scene - возьмемте по крайней мере и мы деревянные мечи и щиты из латуни.
Неужели нам лить настоящую кровь и настоящие слезы для представления
провиденциальной шарады. С предопределенным планом история сводится на
вставку чисел в алгебраическую формулу, будущее отдано в кабалу до рождения.
Люди, с ужасом говорящие о том, что Р. Оуэн лишает человека воли и
нравственной доблести, мирят предопределение не только с свободой, но и с
палачом! Разве (229) только на основании текста, что "Сын человеческий
должен быть предан, но горе тому, кто его предаст" 331.
В мистическом воззрении все это на месте, и там это имеет свою
художественную сторону, которой в доктринаризме нет. В религии
развертывается целая драма;
тут борьба, возмущение и его усмирение; вечная Мессиада, Титаны,
Луцифер, Абадонна, изгоняемый Адам, прикованный Прометей, караемые богом и
искупаемые спасителем. Это роман, потрясающий душу, но его-то и отбросила
метафизическая наука. Фатализм, переходя из церкви в школу, утратил весь
свой смысл, даже тот смысл правдоподобия, который мы требуем в сказке. Из
яркого, пахучего, опьяняющего, азиатского цветка доктринеры высушили бледное
сено для гербариума. Отталкивая фантастические образы, они остались при
голой логической ошибке - при нелепости пред исторической arriere-pensee
332, воплощающейся во что бы ни стало и достигающей людьми и царствами,
войнами и переворотами своих целей. Зачем, если она существует, она еще раз
осуществляется? Если же ее нет и она только становится и отстаивается
событиями, то что же за новый иммакулатный 333 процесс зачатия зародил во
временном прежде(230)сущую идею, которая, выходя из чрева истории, возвещает
тотчас, что она была прежде и будет после? Это новое сводное бессмертие
души, идущее в обе стороны, не личное, не чье-нибудь, а родовое...
Бессмертная душа всего человечества... Это" стоит мертвых душ! Нет ли
бессмертной березы всех берез?
Мудрено ли, что с таким освещением самые простейшие, обыденные предметы
сделались при схоластическом объяснении совершенно непонятными. Может ли,
например, быть факт доступнее всякому, как наблюдение, что чем человек
боль