дыша, за развитие ячейки. Он начал, как все естествоиспытатели, с
частного случая; его микроскоп, его лаборатория был New Lanark; его учение
росло и (223) мужало вместе с ячейкой, и оно-то довело его до заключения,
что главный путь водворения нового порядка - воспитание.
Заговор для Оуэна был не нужен, восстание могло только повредить ему.
Он не только мог ужиться с лучшим в мире правительством, с английским, но со
всяким другим. Он в правительстве видел устарелый, исторический факт,
поддерживаемый людьми отсталыми и неразвитыми, а не шайку разбойников,
которую надобно неожиданно накрыть. Не домогаясь ниспровергнуть
правительство, он не домогался нисколько и поправлять его. Если б святые
лавочники не мешали ему, в Англии и Америке были бы теперь сотни New Lanark
и New Harmony 323, в них втекали бы свежие силы рабочего народонаселения,
они исподволь отвели бы лучшие жизненные соки от отживших государственных
цистерн. Что же ему было бороться с умирающими? Он мог их предоставить
естественной смерти, зная, что каждый младенец, которого приносят в его
школы, cest autant de pris 324 над церковью и правительством!
Бабеф был казнен. Во время процесса он вырастает в одну из тех великих
личностей - мучеников и побитых пророков, перед которыми невольно склоняется
человек. Он угас, а на его могиле росло больше и больше всепоглощающее
чудовище Централизации. Перед нею особенность стерлась, завянула, побледнела
личность и исчезла. Никогда на европейской почве, со времен тридцати тиранов
афинских до Тридцатилетней войны и от нее до исхода Французской революции,
человек не был так пойман правительственной паутиной, так опутан сетями
администрации, как в новейшее время во Франции.
Оуэна исподволь затянуло илом. Он двигался, пока мог, говорил, пока его
голос доходил. Ил пожимал плечами, качал головой; неотразимая волна
мещанства (224) росла, Оуэн старелся и все глубже уходил в трясину;
мало-помалу его усилия, его слова, его учение - все исчезло в болоте. Иногда
будто попрыгивают фиолетовые огоньки, пугающие робкие души либералов -
только либералов, аристократы их презирают, попы ненавидят, народ не знает.
- Зато будущее их!..
- Как случится!
- Помилуйте, к чему же после этого вся история?
- Да и все-то на свете к чему? Что касается до истории, я не делаю ее и
потому за нее не отвечаю. Я, как "сестра Анна" в "Синей Бороде", смотрю для
вас на дорогу и говорю, что вижу - одна пыль на столбовой, больше ничего не
видать... Вот едут... едут, кажется, они - нет, это не братья наши, это
бараны, много баранов! Наконец-то приближаются два гиганта - разным
дорогами. Ну уж не тот, так другой потреплет Рауля за синюю бороду. Не
тут-то было! Грозных указов Бабефа Рауль не слушается, в школу Р. Оуэна не
идет, - одного послал на гильотину, другого утопил в болоте. Я этогo вовсе
не хвалю, мне Рауль не родной, я только констатирую факт, и больше ничего!
V
...Около того времени, когда в Вандоме упали в роковой мешок головы
Бабефа и Дорте, Оуэн жил на одной квартире с другим непризнанным гением и
бедняком, Фультоном, и отдавал ему последние свои шиллинги, чтоб тот делал
модели машин, которыми он обогатил и облагодетельствовал род человеческий.
Случилось, что один молодой офицер показывал дамам свою батарею. Чтоб быть
вполне любезным, он без всякой нужды пустил н
частного случая; его микроскоп, его лаборатория был New Lanark; его учение
росло и (223) мужало вместе с ячейкой, и оно-то довело его до заключения,
что главный путь водворения нового порядка - воспитание.
Заговор для Оуэна был не нужен, восстание могло только повредить ему.
Он не только мог ужиться с лучшим в мире правительством, с английским, но со
всяким другим. Он в правительстве видел устарелый, исторический факт,
поддерживаемый людьми отсталыми и неразвитыми, а не шайку разбойников,
которую надобно неожиданно накрыть. Не домогаясь ниспровергнуть
правительство, он не домогался нисколько и поправлять его. Если б святые
лавочники не мешали ему, в Англии и Америке были бы теперь сотни New Lanark
и New Harmony 323, в них втекали бы свежие силы рабочего народонаселения,
они исподволь отвели бы лучшие жизненные соки от отживших государственных
цистерн. Что же ему было бороться с умирающими? Он мог их предоставить
естественной смерти, зная, что каждый младенец, которого приносят в его
школы, cest autant de pris 324 над церковью и правительством!
Бабеф был казнен. Во время процесса он вырастает в одну из тех великих
личностей - мучеников и побитых пророков, перед которыми невольно склоняется
человек. Он угас, а на его могиле росло больше и больше всепоглощающее
чудовище Централизации. Перед нею особенность стерлась, завянула, побледнела
личность и исчезла. Никогда на европейской почве, со времен тридцати тиранов
афинских до Тридцатилетней войны и от нее до исхода Французской революции,
человек не был так пойман правительственной паутиной, так опутан сетями
администрации, как в новейшее время во Франции.
Оуэна исподволь затянуло илом. Он двигался, пока мог, говорил, пока его
голос доходил. Ил пожимал плечами, качал головой; неотразимая волна
мещанства (224) росла, Оуэн старелся и все глубже уходил в трясину;
мало-помалу его усилия, его слова, его учение - все исчезло в болоте. Иногда
будто попрыгивают фиолетовые огоньки, пугающие робкие души либералов -
только либералов, аристократы их презирают, попы ненавидят, народ не знает.
- Зато будущее их!..
- Как случится!
- Помилуйте, к чему же после этого вся история?
- Да и все-то на свете к чему? Что касается до истории, я не делаю ее и
потому за нее не отвечаю. Я, как "сестра Анна" в "Синей Бороде", смотрю для
вас на дорогу и говорю, что вижу - одна пыль на столбовой, больше ничего не
видать... Вот едут... едут, кажется, они - нет, это не братья наши, это
бараны, много баранов! Наконец-то приближаются два гиганта - разным
дорогами. Ну уж не тот, так другой потреплет Рауля за синюю бороду. Не
тут-то было! Грозных указов Бабефа Рауль не слушается, в школу Р. Оуэна не
идет, - одного послал на гильотину, другого утопил в болоте. Я этогo вовсе
не хвалю, мне Рауль не родной, я только констатирую факт, и больше ничего!
V
...Около того времени, когда в Вандоме упали в роковой мешок головы
Бабефа и Дорте, Оуэн жил на одной квартире с другим непризнанным гением и
бедняком, Фультоном, и отдавал ему последние свои шиллинги, чтоб тот делал
модели машин, которыми он обогатил и облагодетельствовал род человеческий.
Случилось, что один молодой офицер показывал дамам свою батарею. Чтоб быть
вполне любезным, он без всякой нужды пустил н