нится на земном шаре, по этим двум коренным зубам
можно будет восстановить ископаемые остовы Англии и Франции до последней
косточки. Тем больше, что в сущности эти мастодонты социализма принадлежат
одной семье, идут к одной цели и из тех же побуждений, тем ярче их различие.
Один видел, что, несмотря на казнь короля, на провозглашение
республики, на уничтожение федералистов и демократический террор, народ
остался ни при чем. Другой - что, несмотря на огромное развитие
промышленности, капиталов, машин и усиленной производительности, "веселая
Англия" делается все больше Англией скучной, и Англия обжорливая - все
больше Англией голодной. Это привело обоих к необходимости изменения
основных условий государственного и экономического быта. Почему они (и
многие другие) почти в одно и то же время попали на этот порядок идей -
понятно. Противоречия общественного быта становились не больше и не хуже,
чем прежде, но они выступали резче к концу XVIII века. Элементы общественной
жизни, развиваясь розно, разрушили ту гармонию, которая была прежде между
ними при меньше благоприятных обстоятельствах.
Встретившись так близко в точке исхода, оба идут в противуположные
стороны.
Оуэн видит в том, что общественное зло приходит к сознанию, последнее
достижение, последнюю победу тяжелого, сложного исторического похода; он
привет(222)ствует зарю нового дня, никогда не бывалого и невозможного в
прошедшем, и уговаривает детей как можно скорее покинуть пеленки, помочи и
стать на свои ноги. Он заглянул в двери будущего и, как путешественник,
доехавший до места, не сердится больше на дорогу, не бранит ни станционных
смотрителей, ни кляч.
Но конституция 1793 года думала не так, а с ней не так думал и Гракх
Бабеф. Она декретировала восстановление естественных прав человека, забытых
и утраченных. Государственный быт - преступный плод узурпации, последствие
злодейского заговора тиранов и их сообщников - попов и аристократов. Их
следует казнить, как врагов отечества, достояние их возвратить законному
государю, которому теперь есть нечего и который называется поэтому
санкюлотом. Пора восстановить его старые, неотъемлемые права... Где они
были? Почему пролетарий государь? Почему ему принадлежит все достояние,
награбленное другими?.. А! Вы сомневаетесь, - вы подозрительный человек,
ближний государь сведет вас к гражданину судье, а тот пошлет к гражданину
палачу, и вы больше сомневаться не будете!
Практика хирурга Бабефа не могла мешать практике акушера Оуэна.
Бабеф хотел силой, то есть властью, разрушить созданное силой,
разгромить неправое стяжание. Для этого он сделал заговор; если б ему
удалось овладеть Парижем, комитет insurrecteur 322 приказал бы Франции новое
устройство, точно так, как Византии его приказал победоносный Османлис; он
втеснил бы французам свое рабство общего благосостояния и, разумеется, с
таким насилием, что вызвал бы страшнейшую реакцию, в борьбе с которой Бабеф
и его комитет погибли бы - бросив миру великую мысль в нелепой форме, мысль,
которая и теперь тлеет под пеплом и мутит довольство довольных.
Оуэн, видя, что люди образованных стран подрастают к переходу в новый
период, не думал вовсе о насилии, а хотел только облегчить развитие. С своей
стороны он так же последовательно, как Бабеф с своей, принялся за изучение
заро
можно будет восстановить ископаемые остовы Англии и Франции до последней
косточки. Тем больше, что в сущности эти мастодонты социализма принадлежат
одной семье, идут к одной цели и из тех же побуждений, тем ярче их различие.
Один видел, что, несмотря на казнь короля, на провозглашение
республики, на уничтожение федералистов и демократический террор, народ
остался ни при чем. Другой - что, несмотря на огромное развитие
промышленности, капиталов, машин и усиленной производительности, "веселая
Англия" делается все больше Англией скучной, и Англия обжорливая - все
больше Англией голодной. Это привело обоих к необходимости изменения
основных условий государственного и экономического быта. Почему они (и
многие другие) почти в одно и то же время попали на этот порядок идей -
понятно. Противоречия общественного быта становились не больше и не хуже,
чем прежде, но они выступали резче к концу XVIII века. Элементы общественной
жизни, развиваясь розно, разрушили ту гармонию, которая была прежде между
ними при меньше благоприятных обстоятельствах.
Встретившись так близко в точке исхода, оба идут в противуположные
стороны.
Оуэн видит в том, что общественное зло приходит к сознанию, последнее
достижение, последнюю победу тяжелого, сложного исторического похода; он
привет(222)ствует зарю нового дня, никогда не бывалого и невозможного в
прошедшем, и уговаривает детей как можно скорее покинуть пеленки, помочи и
стать на свои ноги. Он заглянул в двери будущего и, как путешественник,
доехавший до места, не сердится больше на дорогу, не бранит ни станционных
смотрителей, ни кляч.
Но конституция 1793 года думала не так, а с ней не так думал и Гракх
Бабеф. Она декретировала восстановление естественных прав человека, забытых
и утраченных. Государственный быт - преступный плод узурпации, последствие
злодейского заговора тиранов и их сообщников - попов и аристократов. Их
следует казнить, как врагов отечества, достояние их возвратить законному
государю, которому теперь есть нечего и который называется поэтому
санкюлотом. Пора восстановить его старые, неотъемлемые права... Где они
были? Почему пролетарий государь? Почему ему принадлежит все достояние,
награбленное другими?.. А! Вы сомневаетесь, - вы подозрительный человек,
ближний государь сведет вас к гражданину судье, а тот пошлет к гражданину
палачу, и вы больше сомневаться не будете!
Практика хирурга Бабефа не могла мешать практике акушера Оуэна.
Бабеф хотел силой, то есть властью, разрушить созданное силой,
разгромить неправое стяжание. Для этого он сделал заговор; если б ему
удалось овладеть Парижем, комитет insurrecteur 322 приказал бы Франции новое
устройство, точно так, как Византии его приказал победоносный Османлис; он
втеснил бы французам свое рабство общего благосостояния и, разумеется, с
таким насилием, что вызвал бы страшнейшую реакцию, в борьбе с которой Бабеф
и его комитет погибли бы - бросив миру великую мысль в нелепой форме, мысль,
которая и теперь тлеет под пеплом и мутит довольство довольных.
Оуэн, видя, что люди образованных стран подрастают к переходу в новый
период, не думал вовсе о насилии, а хотел только облегчить развитие. С своей
стороны он так же последовательно, как Бабеф с своей, принялся за изучение
заро