щих, не соображая, что весь мир, их окружающий, не позволяет
им проснуться. Жизнь проходит рядом оптических обманов, искусственных
потребностей и мнимых удовлетворений.
Случайно, не выбирая, возьмите любую газету, взгляните на любую семью.
Какой же тут Роберт Оуэн поможет? Из вздора люди страдают с самоотвержением,
из вздора идут на смерть, из вздора убивают других. В вечной заботе, суете,
нужде, тревоге, в поте лица, в труде без отдыха и конца человек даже и не
наслаждается. Если ему досуг от работы, он торопится свить семейные сети,
вьет их совершенно случайно, сам попадает в них, стягивает других, и если не
должен спасаться от голодной смерти каторжной, нескончаемой работой, то
начинает ожесточенное преследование жены, детей, родных или сам преследуете
ими. Так люди гонят друг друга во имя родительской любви, во имя ревности,
во имя брака, делая ненавистными священнейшие связи. Когда же тут
образумиться? Разве по другую сторону семьи, за ее гробом, когда человек все
потерял, и энергию, и свежесть мысли, когда он ищет одного покоя.
Посмотрите на хлопоты и заботы целого муравейника или одного муравья
отдельно; вникните в его домогательства и цели, в его радости и горе, в его
понятия о добре и зле, о чести и позоре, - во все, что он делает в
продолжение всей жизни, с утра до ночи; взгляните, на что он посвящает
последние дня и чему жертвует лучшими мгновениями своей жизни, - вас обдаст
детской, с ее лошадками на колесах, с блестками и фольгой, с куклами,
поставленными в угол, и с розгами, поставленными в другой. В ребячьем лепете
слышится иной раз проблеск дела; но он теряется в детской рассеянности.
Остановиться, обдуматься нельзя - дела расстроишь, отстанешь, будешь затерт;
все слишком компрометировались, и все слишком быстро несутся, чтоб можно
было остановиться, особенно (215) перед горстью людей, без пушек, без денег,
без власти, протестующих во имя разума, не подтверждая даже своей истины
чудесами.
Ротшильду или Монтефиоре надобно с утра в бюро, чтоб начать
капитализацию сотого миллиона; в Бразилии мор, в Италии война, Америка
распадается - все идет прекрасно; а тут ему говорят о безответственности
человека и о ином распределении богатств - разумеется, он не слушает.
Мак-Магон дни, ночи обдумывал, как вернее, в самое короткое время, истребить
наибольшее количество людей, одетых в белые мундиры, людьми, одетыми в
красные штаны; истребил их больше, чем думал, все его поздравляют, даже
ирландцы, которые в качестве папистов побиты им, а ему говорят, что война -
не только отвратительная нелепость, но и преступление. Разумеется, вместо
того чтоб слушать, он станет любоваться мечом, поднесенным Ирландией.
В Италии я был знаком с одним стариком, главою богатого банкирского
дома. Раз, поздно ночью, мне не спалось, я пошел гулять и возвращался, часу
в пятом утра, мимо его дома. Работники выкатывали из подвалов бочонки с
сливовым маслом для отправки морем. Старик банкир, в теплом сертуке, стоял с
бумагой в руке, отмечая каждый бочонок. Утро было свежо, он зябнул.
- Вы уже встали? - сказал я ему.
- Я здесь больше часа, - отвечал он, улыбаясь и протягивая руку.
- Да вы замерзли, как в России.
- Что делать, стар становлюсь, силы отказывают. Приятели-то ваши (то
есть его сыновья) спят еще, небось, - и пусть поспят, пока старик еще жив. А
без с
им проснуться. Жизнь проходит рядом оптических обманов, искусственных
потребностей и мнимых удовлетворений.
Случайно, не выбирая, возьмите любую газету, взгляните на любую семью.
Какой же тут Роберт Оуэн поможет? Из вздора люди страдают с самоотвержением,
из вздора идут на смерть, из вздора убивают других. В вечной заботе, суете,
нужде, тревоге, в поте лица, в труде без отдыха и конца человек даже и не
наслаждается. Если ему досуг от работы, он торопится свить семейные сети,
вьет их совершенно случайно, сам попадает в них, стягивает других, и если не
должен спасаться от голодной смерти каторжной, нескончаемой работой, то
начинает ожесточенное преследование жены, детей, родных или сам преследуете
ими. Так люди гонят друг друга во имя родительской любви, во имя ревности,
во имя брака, делая ненавистными священнейшие связи. Когда же тут
образумиться? Разве по другую сторону семьи, за ее гробом, когда человек все
потерял, и энергию, и свежесть мысли, когда он ищет одного покоя.
Посмотрите на хлопоты и заботы целого муравейника или одного муравья
отдельно; вникните в его домогательства и цели, в его радости и горе, в его
понятия о добре и зле, о чести и позоре, - во все, что он делает в
продолжение всей жизни, с утра до ночи; взгляните, на что он посвящает
последние дня и чему жертвует лучшими мгновениями своей жизни, - вас обдаст
детской, с ее лошадками на колесах, с блестками и фольгой, с куклами,
поставленными в угол, и с розгами, поставленными в другой. В ребячьем лепете
слышится иной раз проблеск дела; но он теряется в детской рассеянности.
Остановиться, обдуматься нельзя - дела расстроишь, отстанешь, будешь затерт;
все слишком компрометировались, и все слишком быстро несутся, чтоб можно
было остановиться, особенно (215) перед горстью людей, без пушек, без денег,
без власти, протестующих во имя разума, не подтверждая даже своей истины
чудесами.
Ротшильду или Монтефиоре надобно с утра в бюро, чтоб начать
капитализацию сотого миллиона; в Бразилии мор, в Италии война, Америка
распадается - все идет прекрасно; а тут ему говорят о безответственности
человека и о ином распределении богатств - разумеется, он не слушает.
Мак-Магон дни, ночи обдумывал, как вернее, в самое короткое время, истребить
наибольшее количество людей, одетых в белые мундиры, людьми, одетыми в
красные штаны; истребил их больше, чем думал, все его поздравляют, даже
ирландцы, которые в качестве папистов побиты им, а ему говорят, что война -
не только отвратительная нелепость, но и преступление. Разумеется, вместо
того чтоб слушать, он станет любоваться мечом, поднесенным Ирландией.
В Италии я был знаком с одним стариком, главою богатого банкирского
дома. Раз, поздно ночью, мне не спалось, я пошел гулять и возвращался, часу
в пятом утра, мимо его дома. Работники выкатывали из подвалов бочонки с
сливовым маслом для отправки морем. Старик банкир, в теплом сертуке, стоял с
бумагой в руке, отмечая каждый бочонок. Утро было свежо, он зябнул.
- Вы уже встали? - сказал я ему.
- Я здесь больше часа, - отвечал он, улыбаясь и протягивая руку.
- Да вы замерзли, как в России.
- Что делать, стар становлюсь, силы отказывают. Приятели-то ваши (то
есть его сыновья) спят еще, небось, - и пусть поспят, пока старик еще жив. А
без с