етский совет перепугался и убедил попечителя представить дело
оконченным и для того виновных или так кого-нибудь посадить в карцер. Это
было неглупо. Легко может быть, что в противном случае государь прислал бы
флигель-адъютанта, который для получения креста сделал бы из этого дела
заговор, восстание, бунт и предложил бы всех отправить на каторжную работу,
а государь помиловал бы в солдаты. Видя, что порок наказан и нравственность
торжествует, государь ограничился тем, что высочайше соизволил утвердить
волю студентов и отставил профессора. Мы Малова прогнали до университетских
ворот, а он его выгнал за ворота. Vae victis 103 с Николаем; но на этот раз
не нам пенять на него. . Итак, дело закипело; на другой день после обеда
приплелся ко мне сторож из правления, седой старик, который добросовестно
принимал a la lettre, что студенты ему давали деньги на водку, и потому
постоянно поддерживал себя в состоянии более близком к пьяному, чем к
трезвому. Он в обшлаге шинели принес от "лехтура" записочку, мне было велено
явиться к нему в семь часов вечера. Вслед за ним явился бледный и испуганный
студент (129) из остзейских баронов, получивший такое же приглашение и
принадлежавший к несчастным жертвам, приведенным мною. Он начал с того, что
осыпал меня упреками, потом спрашивал совета, что ему говорить.
- Лгать отчаянно, запираться во всем, кроме того, что шум был и что вы
были в аудитории, - отвечал я ему.
- А ректор спросит, зачем я был в политической аудитории, а не в нашей?
- Как зачем? Да разве вы не знаете, что Родион Гейман не приходил на
лекцию, вы, не желая потерять времени по-пустому, пошли слушать другую.
- Он не поверит.
- Это уж его дело.
Когда мы входили на университетский двор, я посмотрел на моего барона:
пухленькие щечки его были очень бледны, и вообще ему было плохо.
- Слушайте, - сказал я, - вы можете быть уверены, что ректор начнет не
с вас, а с меня; говорите то же самое с вариациями; вы же
Humboidt - Promethee de nos jours! 113
А Гумбольдту хотелось потолковать о наблюдениях над магнитной стрелкой,
сличить свои метеорологические заметки на Урале с московскими - вместо этого
ректор (135) пошел ему показывать что-то сплетенное из высочайших волос
Петра I...; насилу Эренберг и Розе нашли случай кой-что рассказать о своих
открытиях 114.
У нас и в неофициальном мире дела идут не много лучше: десять лет
спустя точно так же принимали Листа в московском обществе. Глупостей
довольно делали для него и в Германии, но тут совсем не тот характер; в
Германии это все стародевическая экзальтация, сентиментальность, все
Blumenstreuen 115; у нас - подчинение, признание власти, вытяжка, у нас все
"честь имею явиться к вашему превосходительству". Тут же, по несчастью,
прибавилась слава Листа как известного ловласа; дамы толпились около него
так, как крестьянские мальчики на проселочных дорогах толпятся около
проезжего, пока закладывают лошадей, любознательно рассматривая его самого,
его коляску, шапку... Все слушало одного Листа, все говорило только с ним
одним, отвечало только ему. Я помню, что на одном вечере Хомяков, краснея за
почтенную публику, сказал мне:
- Поспоримте, пожалуйста, о чем-нибудь, чтоб Лист видел, что есть здесь
в комнате люди, не исключительно занятые им.
В утешение нашим дамам я могу только одно сказать, что англичанки точно
так же
оконченным и для того виновных или так кого-нибудь посадить в карцер. Это
было неглупо. Легко может быть, что в противном случае государь прислал бы
флигель-адъютанта, который для получения креста сделал бы из этого дела
заговор, восстание, бунт и предложил бы всех отправить на каторжную работу,
а государь помиловал бы в солдаты. Видя, что порок наказан и нравственность
торжествует, государь ограничился тем, что высочайше соизволил утвердить
волю студентов и отставил профессора. Мы Малова прогнали до университетских
ворот, а он его выгнал за ворота. Vae victis 103 с Николаем; но на этот раз
не нам пенять на него. . Итак, дело закипело; на другой день после обеда
приплелся ко мне сторож из правления, седой старик, который добросовестно
принимал a la lettre, что студенты ему давали деньги на водку, и потому
постоянно поддерживал себя в состоянии более близком к пьяному, чем к
трезвому. Он в обшлаге шинели принес от "лехтура" записочку, мне было велено
явиться к нему в семь часов вечера. Вслед за ним явился бледный и испуганный
студент (129) из остзейских баронов, получивший такое же приглашение и
принадлежавший к несчастным жертвам, приведенным мною. Он начал с того, что
осыпал меня упреками, потом спрашивал совета, что ему говорить.
- Лгать отчаянно, запираться во всем, кроме того, что шум был и что вы
были в аудитории, - отвечал я ему.
- А ректор спросит, зачем я был в политической аудитории, а не в нашей?
- Как зачем? Да разве вы не знаете, что Родион Гейман не приходил на
лекцию, вы, не желая потерять времени по-пустому, пошли слушать другую.
- Он не поверит.
- Это уж его дело.
Когда мы входили на университетский двор, я посмотрел на моего барона:
пухленькие щечки его были очень бледны, и вообще ему было плохо.
- Слушайте, - сказал я, - вы можете быть уверены, что ректор начнет не
с вас, а с меня; говорите то же самое с вариациями; вы же
Humboidt - Promethee de nos jours! 113
А Гумбольдту хотелось потолковать о наблюдениях над магнитной стрелкой,
сличить свои метеорологические заметки на Урале с московскими - вместо этого
ректор (135) пошел ему показывать что-то сплетенное из высочайших волос
Петра I...; насилу Эренберг и Розе нашли случай кой-что рассказать о своих
открытиях 114.
У нас и в неофициальном мире дела идут не много лучше: десять лет
спустя точно так же принимали Листа в московском обществе. Глупостей
довольно делали для него и в Германии, но тут совсем не тот характер; в
Германии это все стародевическая экзальтация, сентиментальность, все
Blumenstreuen 115; у нас - подчинение, признание власти, вытяжка, у нас все
"честь имею явиться к вашему превосходительству". Тут же, по несчастью,
прибавилась слава Листа как известного ловласа; дамы толпились около него
так, как крестьянские мальчики на проселочных дорогах толпятся около
проезжего, пока закладывают лошадей, любознательно рассматривая его самого,
его коляску, шапку... Все слушало одного Листа, все говорило только с ним
одним, отвечало только ему. Я помню, что на одном вечере Хомяков, краснея за
почтенную публику, сказал мне:
- Поспоримте, пожалуйста, о чем-нибудь, чтоб Лист видел, что есть здесь
в комнате люди, не исключительно занятые им.
В утешение нашим дамам я могу только одно сказать, что англичанки точно
так же