никакого занятия, никакой честной профессии, называли себя адъютантами
Кошута). Я взглянул на карточку - совершенно незнакомая фамилия, украшенная
капитанским чином.
- Зачем вы его пустили? Сколько тысяч раз я вам говорил?
- Он приходит сегодня в третий раз.
- Ну, зовите в залу. - Я вышел разъяренным львом, вооружившись склянкой
распалевой седативной 261 воды.
- Позвольте рекомендоваться, капитан такой-то. Я долгое время находился
у русских в плену, у Ридигера после Вилагоша. С нами русские превосходно
обращались. Я был особенно обласкан генералом Глазенап и полковником... как
бишь его... русские фамилии очень мудрены... ич... ич...
- Пожалуйста, не беспокойтесь, я ни одного полковника не знаю... Очень
рад, что вам было хорошо. Не угодно ли сесть?
- Очень, очень хорошо... мы с офицерами всякий день эдак, штос, банк...
прекрасные люди и австрийцев терпеть не могут. Я даже помню несколько слов
по-русски: "глеба", "шевердак" - une piece de 25 sous 262.
- Позвольте вас спросить, что мне доставляет... (173)
- Вы меня должны извинить, барон... я гулял в Ричмонде... прекрасная
погода, жаль только, что дождь идет... я столько наслышался об вас от самого
старика и от графа Сандора - Сандора Телеки, даже от графини Терезы
Пульской... Какая женщина графиня Тереза!
- И говорить нечего, hors de ligne 263. - Молчание.
- Да-с, и Сандор... мы с ним вместе были в гонведах... Я собственно
желал бы показать вам... - и он вытащил откуда-то из-за стула портфель,
развязал его и вынул портреты безрукого Раглана, отвратительную рожу
С.-Арно, Омерпаши в феске. - Сходство, барон, удивительное. Я сам был в
Турции, в Кутаисе, в тысяча восемь. сот сорок девятом году, - прибавил он
как будто в удостоверение сходства, несмотря на то что в 1849 году ни
Раглана, ни С.-Арно там не было. - Вы прежде видели эту коллекцию?
- Как не видать, - отвечаю я, смачивая голову распалевой водой. - Эти
портреты вывешены везде, на Чип-сайде, по Странду, в Вест-Энде.
- Да-с, вы правы, но у меня вся коллекция, и те не на китайской бумаге.
В лавках вы заплатите гинею, а я могу вам уступить за пятнадцать шиллингов.
- Я, право, очень благодарен, но скажите, капитан, на что же мне
портреты С.-Арно и всей этой сволочи?
- Барон, я буду откровенен, я солдат, а не меттерниховский дипломат.
Потеряв мои владения близ Темешвара, я нахожусь во временно стесненном
положении, а потому беру на комиссию артистические вещи (а также сигары,
гаванские сигары и турецкий табак - уж в нем-то русские и мы знаем толк!),
это доставляет мне скудную копейку, на которую я покупаю "горький хлеб
изгнанья", wie der Schiller sagt 264.
- Капитан, будьте вполне откровенны и скажите, чтб вам придется с
каждой тетради? - спрашиваю я (хотя и сомневаюсь, что Шиллер сказал этот
дантовский стих).
- Полкроны.
- Позвольте нам вот как покончить дело: я вам предложу целую крону, но
с тем, чтоб не покупать портретов. (174)
- Право, барон, мне совестно, но мое положение... впрочем, вы все
знаете, чувствуете... я вас так давно привык уважать... графиня Пульская и
граф Сандор... Сандор Телеки.
- Вы меня извините, капитан, я едва сижу от головной боли.
- У нашего губернатора (то есть у Кошута), у старика, тоже часто болит
голова, - замечает мне гонвед, как бы в ободрение и утешение, потом наскоро
завязывает портфе