но и прочность
быта.
Тогда Англия может, по словам С. Милля, превратиться в Китай (и,
конечно, в усовершенствованный), сохраняя всю свою торговлю, всю свою
свободу и улучшая свое законодательство, то есть облегчая его по мере
возрастания обязательного обычая, который лучше всех судов и наказаний
заморит волю. А Франция может в это время взойти в красивое военное русло
персидской жизни, расширенное всем, что образованная централизация дает в
руки власти, вознаграждая себе за потерю всех человеческих прав блестящими
набегами на соседей и приковывая другие народы к судьбам централизованной
деспотии... черты зуавов уже теперь больше принадлежат азиатскому типу, чем
европейскому.
Предупреждая возгласы и проклятия, я тороплюсь сказать, что здесь речь
идет ни о моих желаниях, ни даже о моих мнениях. Труд мой чисто логический,
я хотел развернуть скобки формулы, в которой выражен результат С. Милля, я
хотел от его личностей-дифференциалов взять исторический интеграл.
Стало быть, вопрос не может быть в том, учтиво ли пророчить Англии
судьбы Китая (это же сделал не я, а он сам) и деликатно ли предсказывать
Франции, что она будет Персией. Хотя, по справедливости, я и не знаю, отчего
же Китай и Персию можно безнаказанно оскорблять. Вопрос действительно
важный, до которого С. Милль не коснулся, вот в чем: существуют ли всходы
новой силы, которые могли бы обновить старую кровь, есть ли подседы и
здоровые ростки, чтоб прорасти измельчавшуюся траву? А этот вопрос сводится
на то - потерпит ли народ, чтоб его окончательно употребили для удобрения
почвы новому Китаю и новой Персии, на безвыходную, черную работу, на
невежество и проголодь; позволяя взамен, как в лотерейной игре, одному на
десять тысяч, в пример, ободрение и усмирение прочим, разбогатеть и
сделаться из снедаемого - обедающим. (65)
Вопрос этот разрешат события, - теоретически его не разрешишь.
Если народ сломится, новый Китай и новая Персия неминуемы.
Но если народ сломит, неминуем социальный переворот!
Не это ли и есть идея, которая может быть произведена в idee fixe,
несмотря на пожимание плеч аристократии, ни на скрежет зубов мещан?
Народ это чует и очень; прежней детской веры в законность или по
крайней мере - в справедливость того, что делается, нет; есть страх перед
силой и неуменье возвести в общее правило частную боль; но слепого доверия
нет. Во Франции народ грозно заявил свой протест в то самое время, когда
среднее состояние в упоении от власти и силы венчало себя на царство под
именем республики и, развалясь с Маррастом на креслах Людовика XV в Версале,
диктовало законы; народ восстал с отчаяния, видя, что он опять остался за
дверями и без куска хлеба; он восстал варварски, не имея никакого решения,
без плана, без вождей, без средств, но в энергических личностях у него
недостатка не было, и еще больше - он, с другой стороны, вызвал этих хищных,
кровожадных коршунов вроде Каваньяка.
Народ побили наголову. Вероятности Персии поднялись, и с тех пор все
идут в гору.
Как английский работник поставит свой социальный вопрос, мы не знаем,
но воловья упорность его велика. С его стороны числовое большинство; но сила
не с его стороны. Число ничего не доказывает. Три-четыре линейных казака да
два-три гарнизонных солдата водят из Москвы в Сибирь по пятисот колодников.
Если наро
быта.
Тогда Англия может, по словам С. Милля, превратиться в Китай (и,
конечно, в усовершенствованный), сохраняя всю свою торговлю, всю свою
свободу и улучшая свое законодательство, то есть облегчая его по мере
возрастания обязательного обычая, который лучше всех судов и наказаний
заморит волю. А Франция может в это время взойти в красивое военное русло
персидской жизни, расширенное всем, что образованная централизация дает в
руки власти, вознаграждая себе за потерю всех человеческих прав блестящими
набегами на соседей и приковывая другие народы к судьбам централизованной
деспотии... черты зуавов уже теперь больше принадлежат азиатскому типу, чем
европейскому.
Предупреждая возгласы и проклятия, я тороплюсь сказать, что здесь речь
идет ни о моих желаниях, ни даже о моих мнениях. Труд мой чисто логический,
я хотел развернуть скобки формулы, в которой выражен результат С. Милля, я
хотел от его личностей-дифференциалов взять исторический интеграл.
Стало быть, вопрос не может быть в том, учтиво ли пророчить Англии
судьбы Китая (это же сделал не я, а он сам) и деликатно ли предсказывать
Франции, что она будет Персией. Хотя, по справедливости, я и не знаю, отчего
же Китай и Персию можно безнаказанно оскорблять. Вопрос действительно
важный, до которого С. Милль не коснулся, вот в чем: существуют ли всходы
новой силы, которые могли бы обновить старую кровь, есть ли подседы и
здоровые ростки, чтоб прорасти измельчавшуюся траву? А этот вопрос сводится
на то - потерпит ли народ, чтоб его окончательно употребили для удобрения
почвы новому Китаю и новой Персии, на безвыходную, черную работу, на
невежество и проголодь; позволяя взамен, как в лотерейной игре, одному на
десять тысяч, в пример, ободрение и усмирение прочим, разбогатеть и
сделаться из снедаемого - обедающим. (65)
Вопрос этот разрешат события, - теоретически его не разрешишь.
Если народ сломится, новый Китай и новая Персия неминуемы.
Но если народ сломит, неминуем социальный переворот!
Не это ли и есть идея, которая может быть произведена в idee fixe,
несмотря на пожимание плеч аристократии, ни на скрежет зубов мещан?
Народ это чует и очень; прежней детской веры в законность или по
крайней мере - в справедливость того, что делается, нет; есть страх перед
силой и неуменье возвести в общее правило частную боль; но слепого доверия
нет. Во Франции народ грозно заявил свой протест в то самое время, когда
среднее состояние в упоении от власти и силы венчало себя на царство под
именем республики и, развалясь с Маррастом на креслах Людовика XV в Версале,
диктовало законы; народ восстал с отчаяния, видя, что он опять остался за
дверями и без куска хлеба; он восстал варварски, не имея никакого решения,
без плана, без вождей, без средств, но в энергических личностях у него
недостатка не было, и еще больше - он, с другой стороны, вызвал этих хищных,
кровожадных коршунов вроде Каваньяка.
Народ побили наголову. Вероятности Персии поднялись, и с тех пор все
идут в гору.
Как английский работник поставит свой социальный вопрос, мы не знаем,
но воловья упорность его велика. С его стороны числовое большинство; но сила
не с его стороны. Число ничего не доказывает. Три-четыре линейных казака да
два-три гарнизонных солдата водят из Москвы в Сибирь по пятисот колодников.
Если наро