лийской магнезии, посмотреть продажную по газетам
карету (он ничего не покупал). Карл Иванович, приятно раскланявшись и
душевно довольный, что отделался, уходил до обеда.
После Карла Ивановича являлся повар; что б он ни купил и что б ни
написал, отец мой находил чрезмерно дорогим.
- У-у, какая дороговизна! что это, подвозов, что ли, нет?
- Точно так-с, - отвечал повар, - дороги оченно дурны.
- Ну, так, знаешь, пока их починят, мы с тобой будем поменьше покупать.
.
- После этого он садился за свой письменный стол, писал отписки и
приказания в деревни, сводил счеты, между делом журил меня, принимал
доктора, а главное - ссорился с своим камердинером. Это был первый пациент
(107) во всем доме. Небольшого роста, сангвиник, вспыльчивый и сердитый, он,
как нарочно, был создан для того, чтоб дразнить моего отца и вызывать его
поучения. Сцены, повторявшиеся между ними всякий день, могли бы наполнить
любую комедию, а все это было совершенно серьезно. Отец мой очень знал, что
человек этот ему необходим, и часто сносил крупные ответы его, но не
переставал воспитывать его, несмотря на безуспешные усилия в продолжение
тридцати пяти лет. Камердинер, с своей стороны, не вынес бы такой жизни,
если б не имел своего развлечения: он по большей части к обеду был несколько
навеселе. Отец мой замечал это и ограничивался легкими околично-словиями,
например, советом закусывать черным хлебом с солью, чтоб не пахло водкой.
Никита Андреевич имел обыкновение, выпивши, подавая блюды, особенно
расшаркиваться. Как только мой отец замечал это, он выдумывал ему поручение,
посылал его, например, спросить у "цирюльника Антона, не переменил ли он
квартиры", прибавляя мне по-французски:
- Я знаю, что он не съезжал, но он нетрезв, уронит суповую чашку,
разобьет ее, обольет скатерть и перепугает меня; пусть он проветрится, le
grand air 85 помогает.
Камердинер обыкновенно при таких проделках что-нибудь отвечал; но когда
не находил ответа в глаза, то, выходя, бормотал сквозь зубы. Тогда барин,
тем же спокойным голосом, звал его и спрашивал, что он ему сказал?
- Я не докладывал ни слова.
- С кем же ты говоришь? кроме меня и тебя, никого нет ни в этой
комнате, ни в той.
- Сам с собой.
- Это очень опасно, с этого начинается сумасшествие.
Камердинер с бешенством уходил в свою комнату возле спальной; там он
читал "Московские ведомости" и тресировал 86 волосы для продажных париков.
Вероятно, чтоб отвести сердце, он свирепо нюхал табак; табак ли был у него
силен, нервы носа, что ли, были слабы, но он вследствие этого почти всегда
раз шесть или семь чихал.
Барин звонил. Камердинер бросал свою пачку волос и входил. (108)
- Это ты чихаешь?
- Я-с.
- Желаю здравствовать. - И он давал рукой знак, чтоб камердинер
удалился.
В последний день масленицы все люди, по старинному обычаю, приходили
вечером просить прощения к барину; в этих торжественных случаях мой отец
выходил в залу, сопровождаемый камердинером. Тут он делал вид, будто не всех
узнает.
- Что это за почтенный старец стоит там в углу? - спрашивал он
камердинера.
- Кучер Данило, - отвечал отрывисто камердинер, зная, что все это -
одно драматическое представление.
- Скажи, пожалуйста, как он переменился! я, право, думаю, что это все
от вина люди так стареют, чем он занимается?
- Дрова та
карету (он ничего не покупал). Карл Иванович, приятно раскланявшись и
душевно довольный, что отделался, уходил до обеда.
После Карла Ивановича являлся повар; что б он ни купил и что б ни
написал, отец мой находил чрезмерно дорогим.
- У-у, какая дороговизна! что это, подвозов, что ли, нет?
- Точно так-с, - отвечал повар, - дороги оченно дурны.
- Ну, так, знаешь, пока их починят, мы с тобой будем поменьше покупать.
.
- После этого он садился за свой письменный стол, писал отписки и
приказания в деревни, сводил счеты, между делом журил меня, принимал
доктора, а главное - ссорился с своим камердинером. Это был первый пациент
(107) во всем доме. Небольшого роста, сангвиник, вспыльчивый и сердитый, он,
как нарочно, был создан для того, чтоб дразнить моего отца и вызывать его
поучения. Сцены, повторявшиеся между ними всякий день, могли бы наполнить
любую комедию, а все это было совершенно серьезно. Отец мой очень знал, что
человек этот ему необходим, и часто сносил крупные ответы его, но не
переставал воспитывать его, несмотря на безуспешные усилия в продолжение
тридцати пяти лет. Камердинер, с своей стороны, не вынес бы такой жизни,
если б не имел своего развлечения: он по большей части к обеду был несколько
навеселе. Отец мой замечал это и ограничивался легкими околично-словиями,
например, советом закусывать черным хлебом с солью, чтоб не пахло водкой.
Никита Андреевич имел обыкновение, выпивши, подавая блюды, особенно
расшаркиваться. Как только мой отец замечал это, он выдумывал ему поручение,
посылал его, например, спросить у "цирюльника Антона, не переменил ли он
квартиры", прибавляя мне по-французски:
- Я знаю, что он не съезжал, но он нетрезв, уронит суповую чашку,
разобьет ее, обольет скатерть и перепугает меня; пусть он проветрится, le
grand air 85 помогает.
Камердинер обыкновенно при таких проделках что-нибудь отвечал; но когда
не находил ответа в глаза, то, выходя, бормотал сквозь зубы. Тогда барин,
тем же спокойным голосом, звал его и спрашивал, что он ему сказал?
- Я не докладывал ни слова.
- С кем же ты говоришь? кроме меня и тебя, никого нет ни в этой
комнате, ни в той.
- Сам с собой.
- Это очень опасно, с этого начинается сумасшествие.
Камердинер с бешенством уходил в свою комнату возле спальной; там он
читал "Московские ведомости" и тресировал 86 волосы для продажных париков.
Вероятно, чтоб отвести сердце, он свирепо нюхал табак; табак ли был у него
силен, нервы носа, что ли, были слабы, но он вследствие этого почти всегда
раз шесть или семь чихал.
Барин звонил. Камердинер бросал свою пачку волос и входил. (108)
- Это ты чихаешь?
- Я-с.
- Желаю здравствовать. - И он давал рукой знак, чтоб камердинер
удалился.
В последний день масленицы все люди, по старинному обычаю, приходили
вечером просить прощения к барину; в этих торжественных случаях мой отец
выходил в залу, сопровождаемый камердинером. Тут он делал вид, будто не всех
узнает.
- Что это за почтенный старец стоит там в углу? - спрашивал он
камердинера.
- Кучер Данило, - отвечал отрывисто камердинер, зная, что все это -
одно драматическое представление.
- Скажи, пожалуйста, как он переменился! я, право, думаю, что это все
от вина люди так стареют, чем он занимается?
- Дрова та