й!"
От волнения, от спазматического рыдания она закрыла глаза, - она была в
обмороке. Я лил ей на голову одеколонь, мочил виски, она успокоилась,
открыла глаза, лежала мою руку и впала в какое-то забытье, продолжавшееся
больше часу; я простоял возле на коленях. Когда она раскрыла глаза, она
встретилась с моим печальным и покойным взглядом, - слезы еще катились по
щекам, она улыбнулась мне...
Это был кризис. С этой минуты тяжелые чары ослабли - яд действовал
меньше.
- Александр, - говорила она, несколько оправившись, - доверши свое
дело: поклянись мне, - мне это нужно, я без этого жить не могу, - поклянись,
что все кончится без крови, подумай о детях... о том, что будет с ними без
тебя и без меня...
- Даю тебе слово, что я сделаю все, что возможно, отстраню всякую
коллизию, пожертвую многим, но для этого мне необходимо одно, - чтоб он
завтра уехал, ну, хоть в Геную.
- Это как ты хочешь. А мы начнем новую жизнь, и пусть все прошедшее
будет прошедшее. Я крепко обнял ее.
На другой день утром явилась ко мне Эмма. Она была растрепана, с
заплаканными глазами, очень безобразна, в блузе, подпоясанной шнурком. Она
трагически медленно подошла ко мне. В другое время я бы расхохотался над
этой немецкой декламацией. Теперь было не до смеха. Я принял ее стоя и вовсе
не скрывая, что мне ее посещение неприятно. (488)
- Что вам надобно? - спросил я.
- Я пришла от него к вам.
- Ваш муж, - сказал я, - мог бы сам прийти, если ему нужно, или он уже
застрелился? Она скрестила руки на груди.
- И это вы говорите, вы, его друг? Я вас не узнаю! Неужели вы не
понимаете трагедию, совершающуюся перед вашими глазами?.. Его нежная
организация не вынесет ни разлуки с ней, ни разрыва с вами. Да, да, с
вами!.. Он плачет о горе, которое он нанес вам, - он велел вам сказать, что
жизнь его в ваших руках, он просит, чтоб вы убили его.
- Что это за комедия! - сказал я, перерывая ее речь, - ну, кто же
приглашает людей таким образом, да еще через свою жену, на убийство. Это
продолжение пошлых мелодраматических выходок, отвратительных для меня, - я
не немец...
- Herr H...
- Madame H, зачем вы беретесь за такие трудные комиссии? Вы
могли ожидать, что вы не услышите от меня ничего приятного.
- Это роковое несчастие, - сказала она, помолчав, - оно равно поразило
вас и меня... но посмотрите, какая разница в вашем раздражении и в моей
преданности...
- Сударыня, - сказал я, - наши роли были не одинакие. Прошу не
сравнивать их, а то как бы вам не пришлось покраснеть.
- Никогда! - сказала она запальчиво. - Вы не знаете, что говорите, - и
потом прибавила: - Я увезу его, в этом положении он не должен остаться, ваша
воля исполнится. Но вы больше не тот в моих глазах, которого я так много
уважала и которого считала лучшим другом Георга. Нет, если б вы были тот
человек, вы расстались бы с Natalie, - пусть она едет, пусть он едет, - я
осталась бы с вами и с детьми здесь.
Я громко захохотал.
Она вспыхнула в лице и голосом, дрожащим от досады и негодования,
спросила меня:
- Что это значит?
- Зачем же, - сказал я ей, - вы шутите в серьезных материях? Однако
довольно, вот вам мой ultimatum: идите сейчас к Natalie сами, одни,
переговорите с ней, - если она хочет ехать - пусть едет, я ничему и никому
не (489) буду препятствовать, кроме то
От волнения, от спазматического рыдания она закрыла глаза, - она была в
обмороке. Я лил ей на голову одеколонь, мочил виски, она успокоилась,
открыла глаза, лежала мою руку и впала в какое-то забытье, продолжавшееся
больше часу; я простоял возле на коленях. Когда она раскрыла глаза, она
встретилась с моим печальным и покойным взглядом, - слезы еще катились по
щекам, она улыбнулась мне...
Это был кризис. С этой минуты тяжелые чары ослабли - яд действовал
меньше.
- Александр, - говорила она, несколько оправившись, - доверши свое
дело: поклянись мне, - мне это нужно, я без этого жить не могу, - поклянись,
что все кончится без крови, подумай о детях... о том, что будет с ними без
тебя и без меня...
- Даю тебе слово, что я сделаю все, что возможно, отстраню всякую
коллизию, пожертвую многим, но для этого мне необходимо одно, - чтоб он
завтра уехал, ну, хоть в Геную.
- Это как ты хочешь. А мы начнем новую жизнь, и пусть все прошедшее
будет прошедшее. Я крепко обнял ее.
На другой день утром явилась ко мне Эмма. Она была растрепана, с
заплаканными глазами, очень безобразна, в блузе, подпоясанной шнурком. Она
трагически медленно подошла ко мне. В другое время я бы расхохотался над
этой немецкой декламацией. Теперь было не до смеха. Я принял ее стоя и вовсе
не скрывая, что мне ее посещение неприятно. (488)
- Что вам надобно? - спросил я.
- Я пришла от него к вам.
- Ваш муж, - сказал я, - мог бы сам прийти, если ему нужно, или он уже
застрелился? Она скрестила руки на груди.
- И это вы говорите, вы, его друг? Я вас не узнаю! Неужели вы не
понимаете трагедию, совершающуюся перед вашими глазами?.. Его нежная
организация не вынесет ни разлуки с ней, ни разрыва с вами. Да, да, с
вами!.. Он плачет о горе, которое он нанес вам, - он велел вам сказать, что
жизнь его в ваших руках, он просит, чтоб вы убили его.
- Что это за комедия! - сказал я, перерывая ее речь, - ну, кто же
приглашает людей таким образом, да еще через свою жену, на убийство. Это
продолжение пошлых мелодраматических выходок, отвратительных для меня, - я
не немец...
- Herr H...
- Madame H, зачем вы беретесь за такие трудные комиссии? Вы
могли ожидать, что вы не услышите от меня ничего приятного.
- Это роковое несчастие, - сказала она, помолчав, - оно равно поразило
вас и меня... но посмотрите, какая разница в вашем раздражении и в моей
преданности...
- Сударыня, - сказал я, - наши роли были не одинакие. Прошу не
сравнивать их, а то как бы вам не пришлось покраснеть.
- Никогда! - сказала она запальчиво. - Вы не знаете, что говорите, - и
потом прибавила: - Я увезу его, в этом положении он не должен остаться, ваша
воля исполнится. Но вы больше не тот в моих глазах, которого я так много
уважала и которого считала лучшим другом Георга. Нет, если б вы были тот
человек, вы расстались бы с Natalie, - пусть она едет, пусть он едет, - я
осталась бы с вами и с детьми здесь.
Я громко захохотал.
Она вспыхнула в лице и голосом, дрожащим от досады и негодования,
спросила меня:
- Что это значит?
- Зачем же, - сказал я ей, - вы шутите в серьезных материях? Однако
довольно, вот вам мой ultimatum: идите сейчас к Natalie сами, одни,
переговорите с ней, - если она хочет ехать - пусть едет, я ничему и никому
не (489) буду препятствовать, кроме то