ыл к руках.
Он заперся в своих комнатах наверху. Этим etalage 36 он покончил себя,
с ним я был свободен. Наконец, посторонние ушли, дети улеглись спать, - мы
остались вдвоем. Natalie сидела у окна и плакала; я ходил по комнате;
кровь стучала в виски, я не мог дышать.
- Он едет! - сказала она, наконец.
- Кажется, что совсем не нужно - ехать надобно мне...
- Бога ради...
- Я уеду...
- Александр, Александр, как бы ты не раскаялся. Послушай меня - спаси
всех. Ты один можешь это сделать. Он убит, он совершенно пал духом, - ты
знаешь сам, что ты был для него; его безумная любовь, его безумная дружба и
сознание, что он нанес тебе огорчение... и хуже... Он хочет ехать,
исчезнуть... Но для этого ничего не надобно усложнять, иначе он на один шаг
от самоубийства.
- Ты веришь?
- Я уверена.
- И он сам это говорил? (486)
- Сам, и Эмма. Он вычистил пистолет.
- Я расхохотался и спросил:
- Не баденский ли? Его надобно почистить: он, верно, валялся в грязи.
Впрочем, скажи Эмме, - я отвечаю за его жизнь, я ее страхую в какую угодно
сумму.
- Смотри, как бы тебе не пожалеть, что смеешься, - сказала N,
мрачно качая головой.
- Хочешь я пойду его уговаривать.
- Что еще выйдет из всего этого?
- Следствия, - сказал я, - трудно предвидеть и еще труднее отстранить.
- Боже мой! Боже мой! Дети, - бедные дети - что с ними будет?
- Об них, - сказал я, - надобно было прежде думать!
И это, конечно, самые жестокие слова из всех сказанных мною. Я был
слишком раздражен, чтобы человечески понимать смысл слой; я чувствовал
что-то судорожное в груди и голове и был, может, способен не только к
жестоким словам, но к кровавым действиям.
Она была уничтожена, - наступило молчание.
"Прошло с полчаса 37 - я хотел чашу выпить до дна и сделал ей несколько
вопросов: она отвечала. Я чувствовал себя раздавленным; дикие порывы мести,
ревности, оскорбленного самолюбия пьянили меня. Какой процесс, какая
виселица могли устрашить - жизнь свою я уже не ставил ни в грош, - это -
одно из первых условий для дел страшных и безумных. Я ни слова не говорил, -
я стоял перед большим столом в гостиной, сложа руки на груди... лицо мое
было, вероятно, совсем искажено.
Молчание продолжалось, - вдруг я взглянул и испугался: лицо ее
покрывала смертная бледность - бледность с синим отливом, губы были белые,
рот судорожно полураскрыт; не говоря ни слова, она смотрела на меня мутным,
помешанным взглядом. Этот вид бесконечного страдания, немой боли вдруг
осадил бродившие страсти, мне ее стало жаль, слезы текли по щекам моим, я
готов был броситься к ее ногам - просить прощения... Я сел возле нее на
диван, взял ее руку, положил голову на плечо и стал ее утешать тихим,
кротким голосом. (487)
Меня угрызала совесть, - я чувствовал себя инквизитором, палачом... то
ли надобно было - это ли помощь друга - это ли участие, и так, со всем
развитием, со всей гуманностью, я в припадке бешенства и ревности мог
терзать несчастную женщину, мог представлять какого-то Рауля Синюю Бороду.
Несколько минут прошли прежде, чем она сказала что-нибудь, могла
что-нибудь сказать, и потом вдруг, рыдая, бросилась мне на шею; я ее опустил
на диван совершенно изнуренную; она только могла сказать: "Не бойся, друг
мой, это хорошие слезы, слезы умиления... нет, нет, я никогда не расстанусь
с тобо
Он заперся в своих комнатах наверху. Этим etalage 36 он покончил себя,
с ним я был свободен. Наконец, посторонние ушли, дети улеглись спать, - мы
остались вдвоем. Natalie сидела у окна и плакала; я ходил по комнате;
кровь стучала в виски, я не мог дышать.
- Он едет! - сказала она, наконец.
- Кажется, что совсем не нужно - ехать надобно мне...
- Бога ради...
- Я уеду...
- Александр, Александр, как бы ты не раскаялся. Послушай меня - спаси
всех. Ты один можешь это сделать. Он убит, он совершенно пал духом, - ты
знаешь сам, что ты был для него; его безумная любовь, его безумная дружба и
сознание, что он нанес тебе огорчение... и хуже... Он хочет ехать,
исчезнуть... Но для этого ничего не надобно усложнять, иначе он на один шаг
от самоубийства.
- Ты веришь?
- Я уверена.
- И он сам это говорил? (486)
- Сам, и Эмма. Он вычистил пистолет.
- Я расхохотался и спросил:
- Не баденский ли? Его надобно почистить: он, верно, валялся в грязи.
Впрочем, скажи Эмме, - я отвечаю за его жизнь, я ее страхую в какую угодно
сумму.
- Смотри, как бы тебе не пожалеть, что смеешься, - сказала N,
мрачно качая головой.
- Хочешь я пойду его уговаривать.
- Что еще выйдет из всего этого?
- Следствия, - сказал я, - трудно предвидеть и еще труднее отстранить.
- Боже мой! Боже мой! Дети, - бедные дети - что с ними будет?
- Об них, - сказал я, - надобно было прежде думать!
И это, конечно, самые жестокие слова из всех сказанных мною. Я был
слишком раздражен, чтобы человечески понимать смысл слой; я чувствовал
что-то судорожное в груди и голове и был, может, способен не только к
жестоким словам, но к кровавым действиям.
Она была уничтожена, - наступило молчание.
"Прошло с полчаса 37 - я хотел чашу выпить до дна и сделал ей несколько
вопросов: она отвечала. Я чувствовал себя раздавленным; дикие порывы мести,
ревности, оскорбленного самолюбия пьянили меня. Какой процесс, какая
виселица могли устрашить - жизнь свою я уже не ставил ни в грош, - это -
одно из первых условий для дел страшных и безумных. Я ни слова не говорил, -
я стоял перед большим столом в гостиной, сложа руки на груди... лицо мое
было, вероятно, совсем искажено.
Молчание продолжалось, - вдруг я взглянул и испугался: лицо ее
покрывала смертная бледность - бледность с синим отливом, губы были белые,
рот судорожно полураскрыт; не говоря ни слова, она смотрела на меня мутным,
помешанным взглядом. Этот вид бесконечного страдания, немой боли вдруг
осадил бродившие страсти, мне ее стало жаль, слезы текли по щекам моим, я
готов был броситься к ее ногам - просить прощения... Я сел возле нее на
диван, взял ее руку, положил голову на плечо и стал ее утешать тихим,
кротким голосом. (487)
Меня угрызала совесть, - я чувствовал себя инквизитором, палачом... то
ли надобно было - это ли помощь друга - это ли участие, и так, со всем
развитием, со всей гуманностью, я в припадке бешенства и ревности мог
терзать несчастную женщину, мог представлять какого-то Рауля Синюю Бороду.
Несколько минут прошли прежде, чем она сказала что-нибудь, могла
что-нибудь сказать, и потом вдруг, рыдая, бросилась мне на шею; я ее опустил
на диван совершенно изнуренную; она только могла сказать: "Не бойся, друг
мой, это хорошие слезы, слезы умиления... нет, нет, я никогда не расстанусь
с тобо