лом,
на больших покойных креслах сидел толстый, высокий румяный господин - из
тех, которым всегда бывает жарко, с белыми, откормленными, но рыхлыми
мясами, с толстыми, но тщательно выхоленными руками, с шейным платком,
сведенным на минимум, с бесцветными глазами, с жовиальным173 выражением,
которое обыкновенно принадлежит людям, совершенно потонувшим в любви к
своему благосостоянию и которые могут подняться холодно и без больших усилий
до чрезвычайных злодейств.
- Вы желали видеть префекта,- сказал он мне, - но он извиняется перед
вами, очень нужное дело заставило его выехать,-если я могу сделать вам
чем-нибудь что-нибудь приятное, я ничего лучшего не прошу. Вот кресло, не
угодно ли?
Все это высказал он плавно, очень учтиво, несколько щуря глаза и
улыбаясь мясными подушечками, которыми были украшены его скулы. "Ну, этот
давно служит", - подумал я.
- Вы, верно знаете, зачем я пришел. (374)
Он сделал головою то тихое движение, которое делает всякий, начиная
плавать, и не отвечал ничего
- Мне объявлен приказ ехать через три дня. Так как я знаю, что министр
у вас имеет право высылать, не говоря причины и не делая следствия, то я и
не стану ни спрашивать, почему меня высылают, ни защищаться; но у меня есть,
сверх собственного дома
- Где ваш дом?
- Четырнадцать, Rue Amsterdam... очень серьезные дела в Париже, мне
трудно их оставить сразу.
- Позвольте узнать, какие у вас дела, по дому или...?
- Дела мои у Ротшильда, мне приходится получить тысяч четыреста
франков.
- Как-с?
- С небольшим сто тысяч roubles argent174.
- Это значительная сумма!
- Cest unе somme ronde175.
-- Сколько времени вам нужно для окончания вашего дела? - спросил он,
глядя на меня еще кротче, так, как глядят на выставленные в окнах фазаны с
трюфлями.
- От месяца до шести недель.
- Это ужасно много.
- Процесс мой в России Чуть ли не по его милости я и оставляю Францию.
- Как так?
- С неделю тому назад Ротшильд мне говорил, что Киселев дурно обо мне
отзывался. Вероятно, петербургскому правительству хочется замять дело, чтоб
о нем не говорили; чай, посол попросил по дружбе выслать меня вон.
- Dabord176, - заметил, принимая важный и проникнутый сильным
убеждением вид, обиженный патриот префектуры, - Франция не позволит ни
одному правительству мешаться в ее внутренние дела. Я удивляюсь, как вам
могла прийти такая мысль в голову, Потом, что может быть естественнее, как
право, которое взяло себе правительство, старающееся всеми си(375)лами
возвратить порядок страждущему народу, удалять из страны, в которой столько
горючих веществ, иностранцев, употребляющих во зло то гостеприимство,
которое она им дает?
Я решился его добивать деньгами. Это было так же верно, как в споре с
католиком употреблять тексты из евангелия, а потому, улыбнувшись, я возразил
ему:
- За гостеприимство Парижа я заплатил сто тысяч франков, и потому
считал себя почти сквитавшимся.
Это удалось еще лучше, чем моя somme ronde. Он сконфузился и, сказав
после небольшой паузы: "Что нам делать? Мы в необходимости", - взял со стола
мой досье. Это был второй том романа, первую часть которого я видел когда-то
в руках Дубельта. Поглаживая листы, как добрых коней, своей пухлой рукой:
"Видите ли,-приговаривал он,-ваши связи, участие в неблагонамеренных
журналах (почти слово в
на больших покойных креслах сидел толстый, высокий румяный господин - из
тех, которым всегда бывает жарко, с белыми, откормленными, но рыхлыми
мясами, с толстыми, но тщательно выхоленными руками, с шейным платком,
сведенным на минимум, с бесцветными глазами, с жовиальным173 выражением,
которое обыкновенно принадлежит людям, совершенно потонувшим в любви к
своему благосостоянию и которые могут подняться холодно и без больших усилий
до чрезвычайных злодейств.
- Вы желали видеть префекта,- сказал он мне, - но он извиняется перед
вами, очень нужное дело заставило его выехать,-если я могу сделать вам
чем-нибудь что-нибудь приятное, я ничего лучшего не прошу. Вот кресло, не
угодно ли?
Все это высказал он плавно, очень учтиво, несколько щуря глаза и
улыбаясь мясными подушечками, которыми были украшены его скулы. "Ну, этот
давно служит", - подумал я.
- Вы, верно знаете, зачем я пришел. (374)
Он сделал головою то тихое движение, которое делает всякий, начиная
плавать, и не отвечал ничего
- Мне объявлен приказ ехать через три дня. Так как я знаю, что министр
у вас имеет право высылать, не говоря причины и не делая следствия, то я и
не стану ни спрашивать, почему меня высылают, ни защищаться; но у меня есть,
сверх собственного дома
- Где ваш дом?
- Четырнадцать, Rue Amsterdam... очень серьезные дела в Париже, мне
трудно их оставить сразу.
- Позвольте узнать, какие у вас дела, по дому или...?
- Дела мои у Ротшильда, мне приходится получить тысяч четыреста
франков.
- Как-с?
- С небольшим сто тысяч roubles argent174.
- Это значительная сумма!
- Cest unе somme ronde175.
-- Сколько времени вам нужно для окончания вашего дела? - спросил он,
глядя на меня еще кротче, так, как глядят на выставленные в окнах фазаны с
трюфлями.
- От месяца до шести недель.
- Это ужасно много.
- Процесс мой в России Чуть ли не по его милости я и оставляю Францию.
- Как так?
- С неделю тому назад Ротшильд мне говорил, что Киселев дурно обо мне
отзывался. Вероятно, петербургскому правительству хочется замять дело, чтоб
о нем не говорили; чай, посол попросил по дружбе выслать меня вон.
- Dabord176, - заметил, принимая важный и проникнутый сильным
убеждением вид, обиженный патриот префектуры, - Франция не позволит ни
одному правительству мешаться в ее внутренние дела. Я удивляюсь, как вам
могла прийти такая мысль в голову, Потом, что может быть естественнее, как
право, которое взяло себе правительство, старающееся всеми си(375)лами
возвратить порядок страждущему народу, удалять из страны, в которой столько
горючих веществ, иностранцев, употребляющих во зло то гостеприимство,
которое она им дает?
Я решился его добивать деньгами. Это было так же верно, как в споре с
католиком употреблять тексты из евангелия, а потому, улыбнувшись, я возразил
ему:
- За гостеприимство Парижа я заплатил сто тысяч франков, и потому
считал себя почти сквитавшимся.
Это удалось еще лучше, чем моя somme ronde. Он сконфузился и, сказав
после небольшой паузы: "Что нам делать? Мы в необходимости", - взял со стола
мой досье. Это был второй том романа, первую часть которого я видел когда-то
в руках Дубельта. Поглаживая листы, как добрых коней, своей пухлой рукой:
"Видите ли,-приговаривал он,-ваши связи, участие в неблагонамеренных
журналах (почти слово в