ана, и насупившаяся, мрачная красота горной природы
заслоняла своими яркими тенями всю суету суетствий, освежая душу и тело
холодным веянием своих вечных ледников.
Не знаю, желал ли бы я навсегда остаться в Швейцарии; нашему брату,
жителю долин и лугов, горы через некоторое время мешают, они слишком
громадны, близки, теснят, ограничивают, но иной раз хорошо пожить под их
тенью. К тому же по горам живет чистое и доброе племя,- племя бедное, но не
несчастное, с малыми потребностями, привычное к жизни самобытной и
независимой. Накипь цивилизации, ее ярь-медянка не осела на этих людях;
исторические перемены, словно облака, ходят под ними, мало задевая их.
Римский мир еще продолжается в Граубюндене, время крестьянских войн едва
прошло где-нибудь в Аппенцеле. Может, в Пиренеях или других горах, в Тироле,
найдется такой же здоровый кряж населения - но вообще его в Европе давно
нет. (341)
На нашем северо-востоке видел я, впрочем, что-то подобнее. В Перми и
Вятке мне удавалось встречать людей такого же закала, как на Альпах.
Утомленные беспрерывным, долгим подниманием шаг за шаг по горе, чтоб
дать отдохнуть клячам, я и товарищ, ехавший со мной в Церматт, мы вошли в
небольшой постоялый двор, помнится, повыше св. Николы. Хозяйка, худая, но
мускулистая, высокая старушка, была одна-одинехонька дома; увидя гостей, она
засуетилась и, жалуясь на бедность своих запасов, пошарив там-сям, принесла
бутылку кирша, сухой, как камень, хлеб (хлеб в горах-вещь не простая, его
привозят на ослах с долин), копченую баранину, тоже сухую, сыру, козьего
молока и потом пошла стряпать какую-то сладкую яичницу, которой я есть не
мог; но баранина, сыр и кирш были хороши. Хозяйка угощала нас, как званых
гостей, с добродушным видом подкладывала кусочки и все извинялась.
Проводники наши тоже поели и допили кирш. Уезжая, я спросил, что мы ей
должны. Хозяйка долго думала, даже прошлась в другую комнату, чтобы
сообразить, и потом, сделав предисловие о дороговизне, трудном подвозе, она
рискнула сказать пять франков.
- Как, - заметил я, - и с лошадьми? - Она не поняла меня и поторопилась
прибавить:
- Ну, и четырех будет довольно.
Когда меня везли из Перми в Вятку, я попросил в одной деревне, где
меняли лошадей, квасу у женщины, сидевшей на бревне возле избы.
- Больно кисел, - отвечала она, - а вот я тебе вынесу браги, от
праздника, видишь, осталась.
Через минуту она принесла глиняный кувшин, заткнутый тряпкой, и ковш.
Мы с жандармом напились вдоволь; отдавая ковш старухе, я подал ей гривенник
или пятиалтынный, но она не взяла, приговаривая:
- Господь с тобой, что это с дорожного человека-то брать, да и едешь ты
того, - она посмотрела на жандарма.
- Да за что же, тетушка, мы твою бражку-то даром пили, возьми детушкам
на пряники.
- Нет, кормилец, ты в этом не сомневайся, а есть лишние деньги, подай
их нЯЩему али богу поставь свечку. (342)
Другой подобный случай был со мной на Великой-реке, близ Вятки. Я ездил
смотреть туда оригинальную процессию, - как икону Николая Хлыновского носят
туда в гости. На обратном пути я зашел с ямщиком в избу, где он брал овес:
хозяева и человека три бого-мольцев собирались обедать; сильно пахло щами,
попросил и я себе. Молодая женщина принесла деревянную чашку щей, ломоть
хлеба и огромную солонку с высокой спинкой. Поевши, я дал хозяин
заслоняла своими яркими тенями всю суету суетствий, освежая душу и тело
холодным веянием своих вечных ледников.
Не знаю, желал ли бы я навсегда остаться в Швейцарии; нашему брату,
жителю долин и лугов, горы через некоторое время мешают, они слишком
громадны, близки, теснят, ограничивают, но иной раз хорошо пожить под их
тенью. К тому же по горам живет чистое и доброе племя,- племя бедное, но не
несчастное, с малыми потребностями, привычное к жизни самобытной и
независимой. Накипь цивилизации, ее ярь-медянка не осела на этих людях;
исторические перемены, словно облака, ходят под ними, мало задевая их.
Римский мир еще продолжается в Граубюндене, время крестьянских войн едва
прошло где-нибудь в Аппенцеле. Может, в Пиренеях или других горах, в Тироле,
найдется такой же здоровый кряж населения - но вообще его в Европе давно
нет. (341)
На нашем северо-востоке видел я, впрочем, что-то подобнее. В Перми и
Вятке мне удавалось встречать людей такого же закала, как на Альпах.
Утомленные беспрерывным, долгим подниманием шаг за шаг по горе, чтоб
дать отдохнуть клячам, я и товарищ, ехавший со мной в Церматт, мы вошли в
небольшой постоялый двор, помнится, повыше св. Николы. Хозяйка, худая, но
мускулистая, высокая старушка, была одна-одинехонька дома; увидя гостей, она
засуетилась и, жалуясь на бедность своих запасов, пошарив там-сям, принесла
бутылку кирша, сухой, как камень, хлеб (хлеб в горах-вещь не простая, его
привозят на ослах с долин), копченую баранину, тоже сухую, сыру, козьего
молока и потом пошла стряпать какую-то сладкую яичницу, которой я есть не
мог; но баранина, сыр и кирш были хороши. Хозяйка угощала нас, как званых
гостей, с добродушным видом подкладывала кусочки и все извинялась.
Проводники наши тоже поели и допили кирш. Уезжая, я спросил, что мы ей
должны. Хозяйка долго думала, даже прошлась в другую комнату, чтобы
сообразить, и потом, сделав предисловие о дороговизне, трудном подвозе, она
рискнула сказать пять франков.
- Как, - заметил я, - и с лошадьми? - Она не поняла меня и поторопилась
прибавить:
- Ну, и четырех будет довольно.
Когда меня везли из Перми в Вятку, я попросил в одной деревне, где
меняли лошадей, квасу у женщины, сидевшей на бревне возле избы.
- Больно кисел, - отвечала она, - а вот я тебе вынесу браги, от
праздника, видишь, осталась.
Через минуту она принесла глиняный кувшин, заткнутый тряпкой, и ковш.
Мы с жандармом напились вдоволь; отдавая ковш старухе, я подал ей гривенник
или пятиалтынный, но она не взяла, приговаривая:
- Господь с тобой, что это с дорожного человека-то брать, да и едешь ты
того, - она посмотрела на жандарма.
- Да за что же, тетушка, мы твою бражку-то даром пили, возьми детушкам
на пряники.
- Нет, кормилец, ты в этом не сомневайся, а есть лишние деньги, подай
их нЯЩему али богу поставь свечку. (342)
Другой подобный случай был со мной на Великой-реке, близ Вятки. Я ездил
смотреть туда оригинальную процессию, - как икону Николая Хлыновского носят
туда в гости. На обратном пути я зашел с ямщиком в избу, где он брал овес:
хозяева и человека три бого-мольцев собирались обедать; сильно пахло щами,
попросил и я себе. Молодая женщина принесла деревянную чашку щей, ломоть
хлеба и огромную солонку с высокой спинкой. Поевши, я дал хозяин