я
Ib PIANI0 142
После июньских дней я видел, что революция побеждена, но верил еще в
побежденных, в падших, верил в чудотворную силу мощей, в их нравственную
могучесть. В Женеве я стал понимать яснее и яснее, что революция не только
побеждена, но что она должна была быть побежденной.
У меня кружилась голова от моих открытий, пропасть открывалась перед
глазами, и я чувствовал, как почва исчезала под ногами.
Не реакция победила революцию. Реакция везде оказалась тупой,
трусливой, выжившей из ума, она (346) везде позорно отступила за угол перед
напором народной волны и воровски выжидала времени в Париже и в Неаполе, в
Вене и Берлине. Революция пала, как Агриппина, под ударами своих детей и,
что всего хуже, без их сознания; героизма, юношеского самоотвержения было
больше, чем разумения, и чистые, благородные жертвы пали, не зная за что.
Судьба остальных вряд не была ли еще печальнее. Они в раздоре между собой, в
личных спорах, в печальном самообольщении, разъедаемые необузданным
самолюбием, останавливались на своих неожиданных днях торжества и не хотели
ни снять увядших венков, ни венчального наряда, несмотря на то, что невеста
обманула.
Несчастия, праздность и нужда, внесли нетерпимость, упрямство,
раздражение... эмиграции разбивались на маленькие кучки, средоточием которых
делались имена, ненависти, а не начала. Взгляд, постоянно обращенный назад,
и исключительное, замкнутое общество-начало выражаться в речах и мыслях, в
приемах и одежде; новый цех - цех выходцев - складывался и костенел рядом с
другими. И как некогда Василий Великий писал Григорию Назианзину, что он
"утопает в посте и наслаждается лишениями", так теперь явились добровольные
мученики, страдавшие по званию, несчастные по ремеслу, и в их числе
добросовестнейшие люди; да и Василий Великий откровенно писал своему другу
об оргиях плотоумерщвления и о неге гонения. При всем этом сознание не
двигалось ни на шаг, мысль дремала... Если б эти люди были призваны звуком
новой трубы и нового набата, они, как девять спящих дев, продолжали бы тот
день, в который заснули.
Сердце изнывало от этих тяжелых истин; трудную страницу воспитания
приходилось переживать.
...Печально сидел я раз в мрачном, неприятном Цюрихе, в столовой у моей
матери; это было в конце декабря 1849. Я ехал на другой день в Париж; день
был холодный, снежный, два-три полена, нехотя, дымясь и треща, горели в
камине, все были заняты укладкой, я сидел один-одинехонек: женевская жизнь
носилась перед глазами, впереди все казалось темно, я чего-то боялся, и мне
было так невыносимо, что, если б я мог, я бросился бы на колени и плакал бы,
и молился бы, но (347) я не мог и, вместо молитвы, написал проклятие - мой
"Эпилог к 1849".
"Разочарование, усталь, Blasirtheit!"143 - сказали об этих выболевших
строках демократические рецензенты. Да, разочарование! Да, усталь!..
Разочарование - слово битое, пошлое, дымка, под которой скрывается лень
сердца, эгоизм, придающий себе вид любви, звучная пустота самолюбия,
имеющего притязание на все, силы - ни на что. Давно надоели нам все эти
высшие, неузнанные натуры, исхудалые от зависти и несчастные от высокомерия,
- в жизни и в романах. Все это совершенно так, а вряд ли нет чего-либо
истинного, особенно принадлежащего нашему времени, на дне этих страшных
психических болей, вырожд
Ib PIANI0 142
После июньских дней я видел, что революция побеждена, но верил еще в
побежденных, в падших, верил в чудотворную силу мощей, в их нравственную
могучесть. В Женеве я стал понимать яснее и яснее, что революция не только
побеждена, но что она должна была быть побежденной.
У меня кружилась голова от моих открытий, пропасть открывалась перед
глазами, и я чувствовал, как почва исчезала под ногами.
Не реакция победила революцию. Реакция везде оказалась тупой,
трусливой, выжившей из ума, она (346) везде позорно отступила за угол перед
напором народной волны и воровски выжидала времени в Париже и в Неаполе, в
Вене и Берлине. Революция пала, как Агриппина, под ударами своих детей и,
что всего хуже, без их сознания; героизма, юношеского самоотвержения было
больше, чем разумения, и чистые, благородные жертвы пали, не зная за что.
Судьба остальных вряд не была ли еще печальнее. Они в раздоре между собой, в
личных спорах, в печальном самообольщении, разъедаемые необузданным
самолюбием, останавливались на своих неожиданных днях торжества и не хотели
ни снять увядших венков, ни венчального наряда, несмотря на то, что невеста
обманула.
Несчастия, праздность и нужда, внесли нетерпимость, упрямство,
раздражение... эмиграции разбивались на маленькие кучки, средоточием которых
делались имена, ненависти, а не начала. Взгляд, постоянно обращенный назад,
и исключительное, замкнутое общество-начало выражаться в речах и мыслях, в
приемах и одежде; новый цех - цех выходцев - складывался и костенел рядом с
другими. И как некогда Василий Великий писал Григорию Назианзину, что он
"утопает в посте и наслаждается лишениями", так теперь явились добровольные
мученики, страдавшие по званию, несчастные по ремеслу, и в их числе
добросовестнейшие люди; да и Василий Великий откровенно писал своему другу
об оргиях плотоумерщвления и о неге гонения. При всем этом сознание не
двигалось ни на шаг, мысль дремала... Если б эти люди были призваны звуком
новой трубы и нового набата, они, как девять спящих дев, продолжали бы тот
день, в который заснули.
Сердце изнывало от этих тяжелых истин; трудную страницу воспитания
приходилось переживать.
...Печально сидел я раз в мрачном, неприятном Цюрихе, в столовой у моей
матери; это было в конце декабря 1849. Я ехал на другой день в Париж; день
был холодный, снежный, два-три полена, нехотя, дымясь и треща, горели в
камине, все были заняты укладкой, я сидел один-одинехонек: женевская жизнь
носилась перед глазами, впереди все казалось темно, я чего-то боялся, и мне
было так невыносимо, что, если б я мог, я бросился бы на колени и плакал бы,
и молился бы, но (347) я не мог и, вместо молитвы, написал проклятие - мой
"Эпилог к 1849".
"Разочарование, усталь, Blasirtheit!"143 - сказали об этих выболевших
строках демократические рецензенты. Да, разочарование! Да, усталь!..
Разочарование - слово битое, пошлое, дымка, под которой скрывается лень
сердца, эгоизм, придающий себе вид любви, звучная пустота самолюбия,
имеющего притязание на все, силы - ни на что. Давно надоели нам все эти
высшие, неузнанные натуры, исхудалые от зависти и несчастные от высокомерия,
- в жизни и в романах. Все это совершенно так, а вряд ли нет чего-либо
истинного, особенно принадлежащего нашему времени, на дне этих страшных
психических болей, вырожд