s, Фази с итальянцами - через мост. Мы так
усердно кричали, что несколько окон в отеле растворились, и публика,
состоявшая из гарсонов и туристов, слушала наше прение.
Между тем квартальный и честнейший гражданин, который повез Струве,
возвратился, и не один, а с тем же Струве. В первом городке Ваадского
кантона, близ Коппета, где жили Стааль и Рекамье, случилось презабавное
обстоятельство. Префект полиции, горячий республиканец, услышав, как Струве
был схвачен, объявил, что женевская полиция поступила беззаконно, и не
только отказался послать его далее, но воротил назад. (336)
Можно себе представить бешенство Фази, когда он" на закуску нашего
разговора, узнал о благополучном возвращении Струве. Побранившись с
"тираном" письменно и словесно, Струве уехал с Гейнценом в Англию; там-то
Гейнцен потребовал два миллиона голов и мирно уплыл с своим Пиладом в
Америку, сначала с целью завести училище для молодых девиц, потом чтоб
издавать в С.-Луисе "Пионера", журнал, который и пожилым мужчинам не всегда
можно читать.
Дней пять после разговора у моста я встретился с Фази в cafe de la
Poste.
- Что это вас не видать давно? - спросил он. - Неужели все сердитесь?
Ну, уже эти мне дела о выходцах, признаюсь, такая обуза, что с ума можно
сойти! Федеральный совет бомбардирует одной нотой за другой, а тут проклятый
жекский супрефект нарочно живет, чтоб смотреть, интернированы ли французы. Я
стараюсь все уладить, и за все за это - свои же сердятся. Вот теперь новое
дело, и прескверное, я уже знаю, что меня будут бранить, а что мне делать?
Он сел за мой столик и, понижая голос, продолжал:
- Это уже не фразы, не социализм, а просто воровство.
Он подал мне письмо. Какой-то немецкий владетельный герцог жаловался,
что во время занятия фрейшер-лерами его городишка были ими похищены
драгоценные вещи и, между прочим, редкой работы старинный потир, что он
находится у бывшего начальника легиона Бленкера, а так как до сведения его
светлости дошло, что Бленкер живет в Женеве, то он и просит содействия Фази
в отыскании вещей.
- Что скажете? - спросил торжествующим голосом Фази.
- Ничего. Мало ли что бывает в военное время.
- Что же, по-вашему, делать?
- Бросить письмо или написать этому шуту, что вы вовсе не сыщик его в
Женеве; что вам за дело до его посуды? Он должен радоваться, что Бленкер не
повесил его, а тут он еще ищет пожитки.
- Вы преопасный софист, - сказал Фази, - да только вы не подумали, что
такие проделки бросают тень на нашу партию... этого так оставить невозможно.
(337)
- Не знаю, зачем вы это принимаете к сердцу. Такие ли делаются ужасы на
белом свете что касается партии и ее чести, вы, пожалуй, опять скажете, что
я софист, - подумайте сами, неужели, давши ход этому делу, вы ей сделаете
пользу? Оставьте без внимания донос герцога - его примут за клевету; а вот к
слуху о нем прибавят, что вы посылали делать обыск, да еще, на беду,
что-нибудь найдут, тогда трудно будет оправдываться Бленкеру и всей партии.
Фази откровенно удивлялся русскому беспорядку моих мнений.
Дело Бленкера кончилось как нельзя лучше Его не было в Женеве; жена
его, при появлении следственного судьи и полиции, показала спокойно вещи и
деньги, рассказала, откуда они, и, услышав о сосуде сама отыскала его, - это
был весьма простой серебряный потир Его взяли молодые люди
усердно кричали, что несколько окон в отеле растворились, и публика,
состоявшая из гарсонов и туристов, слушала наше прение.
Между тем квартальный и честнейший гражданин, который повез Струве,
возвратился, и не один, а с тем же Струве. В первом городке Ваадского
кантона, близ Коппета, где жили Стааль и Рекамье, случилось презабавное
обстоятельство. Префект полиции, горячий республиканец, услышав, как Струве
был схвачен, объявил, что женевская полиция поступила беззаконно, и не
только отказался послать его далее, но воротил назад. (336)
Можно себе представить бешенство Фази, когда он" на закуску нашего
разговора, узнал о благополучном возвращении Струве. Побранившись с
"тираном" письменно и словесно, Струве уехал с Гейнценом в Англию; там-то
Гейнцен потребовал два миллиона голов и мирно уплыл с своим Пиладом в
Америку, сначала с целью завести училище для молодых девиц, потом чтоб
издавать в С.-Луисе "Пионера", журнал, который и пожилым мужчинам не всегда
можно читать.
Дней пять после разговора у моста я встретился с Фази в cafe de la
Poste.
- Что это вас не видать давно? - спросил он. - Неужели все сердитесь?
Ну, уже эти мне дела о выходцах, признаюсь, такая обуза, что с ума можно
сойти! Федеральный совет бомбардирует одной нотой за другой, а тут проклятый
жекский супрефект нарочно живет, чтоб смотреть, интернированы ли французы. Я
стараюсь все уладить, и за все за это - свои же сердятся. Вот теперь новое
дело, и прескверное, я уже знаю, что меня будут бранить, а что мне делать?
Он сел за мой столик и, понижая голос, продолжал:
- Это уже не фразы, не социализм, а просто воровство.
Он подал мне письмо. Какой-то немецкий владетельный герцог жаловался,
что во время занятия фрейшер-лерами его городишка были ими похищены
драгоценные вещи и, между прочим, редкой работы старинный потир, что он
находится у бывшего начальника легиона Бленкера, а так как до сведения его
светлости дошло, что Бленкер живет в Женеве, то он и просит содействия Фази
в отыскании вещей.
- Что скажете? - спросил торжествующим голосом Фази.
- Ничего. Мало ли что бывает в военное время.
- Что же, по-вашему, делать?
- Бросить письмо или написать этому шуту, что вы вовсе не сыщик его в
Женеве; что вам за дело до его посуды? Он должен радоваться, что Бленкер не
повесил его, а тут он еще ищет пожитки.
- Вы преопасный софист, - сказал Фази, - да только вы не подумали, что
такие проделки бросают тень на нашу партию... этого так оставить невозможно.
(337)
- Не знаю, зачем вы это принимаете к сердцу. Такие ли делаются ужасы на
белом свете что касается партии и ее чести, вы, пожалуй, опять скажете, что
я софист, - подумайте сами, неужели, давши ход этому делу, вы ей сделаете
пользу? Оставьте без внимания донос герцога - его примут за клевету; а вот к
слуху о нем прибавят, что вы посылали делать обыск, да еще, на беду,
что-нибудь найдут, тогда трудно будет оправдываться Бленкеру и всей партии.
Фази откровенно удивлялся русскому беспорядку моих мнений.
Дело Бленкера кончилось как нельзя лучше Его не было в Женеве; жена
его, при появлении следственного судьи и полиции, показала спокойно вещи и
деньги, рассказала, откуда они, и, услышав о сосуде сама отыскала его, - это
был весьма простой серебряный потир Его взяли молодые люди