х ударов
грома, штиль давящий, тяжелый, но неказистый... Приметы грозили пальцем, но
я и тут еще отворачивался от них. Жизнь шла неровно, нестройно, но в ней
были светлые дни; за них я обязан величественной швейцарской природе.
Даль от людей и изящная природа имеют удивительно целебное влияние. Я
по опыту писал в "Поврежденном": "Когда душа носит в себе великую печаль,
когда человек не настолько сладил с собою, чтобы примириться с прошедшим,
чтобы успокоиться на понимании, ему нужны даль и горы, море и теплый,
кроткий воздух. Нужны для того, чтобы грусть не превращалась в ожесточение,
в отчаяние, чтоб он не зачерствел..."
От многого хотелось отдохнуть уже и тогда. Полтора года, проведенные в
средоточии политических смут и распрей, в постоянном раздражении, в виду
кровавых зрелищ, страшных падений и мелких измен, осадили много горечи,
тоски и устали на дне души. Ирония принимала другой характер. Грановский
писал мне, прочитав "С того берега", писанное именно в то время:
"Книга твоя дошла до нас, я читал ее с радостью и с гордым чувством...
но при всем том в ней есть что-то усталое, ты стоишь слишком одиноко и,
может, сделаешься великим писателем; но то, что было в России живого и
симпатического для всех в твоем таланте, как будто исчезло на чужой
почве..." Сазонов, перечитав перед моим отъездом из Парижа, в 1849 году,
начало моей повести "Долг прежде всего", писанной за два года, сказал мне:
"Ты этой повести не кончишь, да и ничего подобного больше не напишешь. У
тебя прошел светлый смех и добродушная шутка". Но мог ли человек пройти
искусом 1848 и 1849 года и остаться тем же? Я сам чувствовал эту перемену.
Только дома, без посторонних, находили иногда прежние минуты не "светлого
смеха", а светлой грусти; вспоминая былое, наших друзей, вспоминая недавние
картины римской жизни, возле кроватки спящих детей, или глядя на их игру,
душа настроивалась, как прежде, как некогда, - на нее веяло свежестью,
молодой поэзией, полной кроткой гармонии, на сердце становилось хорошо,
тихо, и под влиянием такого вечера легче жилось день, другой!
Минуты эти были не часты; дурное, невеселое рас(340)сеяние мешало им, -
число посторонних росло около нас, и к вечеру маленькая гостиная наша на
Елисейских полях была полна чужими. Большею частью это были вновь приехавшие
эмигранты, люди добрые и несчастные, но близок я был только с одним
человеком... и зачем я был близок с ним!..
Я с радостию покидал Париж, но в Женеве мы очутились в том же обществе,
только лица были другие и размеры теснее. В Швейцарии все тогда было ринуто
в политику, все делилось на партии: tables dhotbi и кофейные, часовщики и
женщины. Исключительно политическое направление, особенно в том тяжелом
затишье, которое всегда следует за неудачными переворотами, чрезвычайно
утомляет бесплодной сухостью и однообразным попреканием прошедшему. Оно
похоже на летнее время в больших городах, где все запылено, жарко, без
воздуха, где, сквозь бледные деревья, просвечивают стены, отражающие солнце
и теплые камни мостовой. Живой человек рвется на воздух, которым еще не
дышала тьма тем, в котором не пахнет обглодками жизни и не слышно
нестройного дребезжания, сального, гнилого запаха и беспрерывного стука.
Иногда мы в самом деле вырывались из Женевы, ездили по берегам Лемана,
уезжали к подножию Монбл
грома, штиль давящий, тяжелый, но неказистый... Приметы грозили пальцем, но
я и тут еще отворачивался от них. Жизнь шла неровно, нестройно, но в ней
были светлые дни; за них я обязан величественной швейцарской природе.
Даль от людей и изящная природа имеют удивительно целебное влияние. Я
по опыту писал в "Поврежденном": "Когда душа носит в себе великую печаль,
когда человек не настолько сладил с собою, чтобы примириться с прошедшим,
чтобы успокоиться на понимании, ему нужны даль и горы, море и теплый,
кроткий воздух. Нужны для того, чтобы грусть не превращалась в ожесточение,
в отчаяние, чтоб он не зачерствел..."
От многого хотелось отдохнуть уже и тогда. Полтора года, проведенные в
средоточии политических смут и распрей, в постоянном раздражении, в виду
кровавых зрелищ, страшных падений и мелких измен, осадили много горечи,
тоски и устали на дне души. Ирония принимала другой характер. Грановский
писал мне, прочитав "С того берега", писанное именно в то время:
"Книга твоя дошла до нас, я читал ее с радостью и с гордым чувством...
но при всем том в ней есть что-то усталое, ты стоишь слишком одиноко и,
может, сделаешься великим писателем; но то, что было в России живого и
симпатического для всех в твоем таланте, как будто исчезло на чужой
почве..." Сазонов, перечитав перед моим отъездом из Парижа, в 1849 году,
начало моей повести "Долг прежде всего", писанной за два года, сказал мне:
"Ты этой повести не кончишь, да и ничего подобного больше не напишешь. У
тебя прошел светлый смех и добродушная шутка". Но мог ли человек пройти
искусом 1848 и 1849 года и остаться тем же? Я сам чувствовал эту перемену.
Только дома, без посторонних, находили иногда прежние минуты не "светлого
смеха", а светлой грусти; вспоминая былое, наших друзей, вспоминая недавние
картины римской жизни, возле кроватки спящих детей, или глядя на их игру,
душа настроивалась, как прежде, как некогда, - на нее веяло свежестью,
молодой поэзией, полной кроткой гармонии, на сердце становилось хорошо,
тихо, и под влиянием такого вечера легче жилось день, другой!
Минуты эти были не часты; дурное, невеселое рас(340)сеяние мешало им, -
число посторонних росло около нас, и к вечеру маленькая гостиная наша на
Елисейских полях была полна чужими. Большею частью это были вновь приехавшие
эмигранты, люди добрые и несчастные, но близок я был только с одним
человеком... и зачем я был близок с ним!..
Я с радостию покидал Париж, но в Женеве мы очутились в том же обществе,
только лица были другие и размеры теснее. В Швейцарии все тогда было ринуто
в политику, все делилось на партии: tables dhotbi и кофейные, часовщики и
женщины. Исключительно политическое направление, особенно в том тяжелом
затишье, которое всегда следует за неудачными переворотами, чрезвычайно
утомляет бесплодной сухостью и однообразным попреканием прошедшему. Оно
похоже на летнее время в больших городах, где все запылено, жарко, без
воздуха, где, сквозь бледные деревья, просвечивают стены, отражающие солнце
и теплые камни мостовой. Живой человек рвется на воздух, которым еще не
дышала тьма тем, в котором не пахнет обглодками жизни и не слышно
нестройного дребезжания, сального, гнилого запаха и беспрерывного стука.
Иногда мы в самом деле вырывались из Женевы, ездили по берегам Лемана,
уезжали к подножию Монбл