ия
консерваторов, он явился в Большой совет и объявил ему, что он распущен.
Члены хотели арестовать его и с негодованием спрашивали: "Во имя кого он
осмеливается так говорить?"
- Во имя женевского народа, которому надоело дурное управление ваше и
который со мной, - при этом Фази отдернул сукно в дверях Совета. Толпа
вооруженных людей наполнила залы, готовая, по первому слову Фази, опустить
ружья и выстрелить. Старые "патриции" и мирные кальвинисты смутились.
- Ступайте вон, пока есть время! - заметил Фази, и они смиренно
поплелись домой, а Фази сел за стол и написал декрет или плебисцит,
объявлявший, что народ женевский, уничтожив прежнее правительство,
собирается для новых выборов и для принятия нового демократического
уложения, в ожидании чего народ (331) вверяет исполнительную власть Джемсу
Фазы. Это 18 брюмера - в пользу демократии и народа. Хотя он и выбрал сам
себя диктатором, но выбор бесспорно был очень удачен.
С тех пор, то есть с 1846 года, он управляет Женевой. Так как по
конституции президент избирается на два года и не может быть избран два раза
кряду, то через два года женевцы назначают кого-нибудь из бледных
поклонников Фази, и таким образом de facto135 он остается президентом, к
великой горести консерваторов и пиетистов, постоянно остающихся в
меньшинстве.
Фази показал новые способности во время своего диктаторства.
Администрация, финансы - все двинулось быстро вперед; твердое проведение
радикальных начал привязало к нему народ: Фази явился таким же энергическим
организатором, каким был разрушителем. Женева расцвела при нем. Это мне
говорили не одни друзья его, но люди совершенно посторонние, между прочими и
знаменитый победитель под Кульмом Остерман-Толстой.
Крутой и раздражительный, быстрый и без терпимости в характере, Фази
всегда имел в себе деспотически республиканские замашки; привыкнув к власти
- деспотическое pli стало иной раз брать верх; к тому же события и идеи
после 1848 застали Фази врасплох, он был смущен, с одной стороны, обойден -
с другой. Ну, вот она, эта республика, о которой он мечтал с Год-фруа
Каваньяком и Арман Каррелем... а что-то неладно. Бывший его товарищ Марраст,
президент Национального собрания, замечает ему, что он неосторожно отозвался
о католицизме "за завтраком, в присутствии секретаря", и говорит, что
религию надобно беречь, чтобы не рассердить попов; когда экс-редактор
"Насионаля" в президентском доме проходил из комнаты в комнату, двое часовых
отдавали ему честь. Другой приятель и протеже Фази пошел еще дальше,
сделался сам президентом республики, но он уже не хочет знаться с старым
товарищем и идет в Наполеоны. "Республика в опасности!" - а работники и
передовые люди не занимаются ею, они все толкуют о социализме. (332)
Так вот виноватый - и Фази с упрямством и озлоблением опрокинулся на
социализм. Это значило, что он достиг своего предела, своего
Kulminationspunkta, как говорят немцы, и пошел вниз.
Он и Маццини, бывши социалистами прежде социализма, сделались его
врагами, когда он стал переходить из общих стремлений в новую революционную
силу. Много поломал я копий с обоими и с удивлением увидел, как мало можно
взять логикой, когда человек не хочет убедиться. Если у того и у другого это
была политика, уступка временной необходимос
консерваторов, он явился в Большой совет и объявил ему, что он распущен.
Члены хотели арестовать его и с негодованием спрашивали: "Во имя кого он
осмеливается так говорить?"
- Во имя женевского народа, которому надоело дурное управление ваше и
который со мной, - при этом Фази отдернул сукно в дверях Совета. Толпа
вооруженных людей наполнила залы, готовая, по первому слову Фази, опустить
ружья и выстрелить. Старые "патриции" и мирные кальвинисты смутились.
- Ступайте вон, пока есть время! - заметил Фази, и они смиренно
поплелись домой, а Фази сел за стол и написал декрет или плебисцит,
объявлявший, что народ женевский, уничтожив прежнее правительство,
собирается для новых выборов и для принятия нового демократического
уложения, в ожидании чего народ (331) вверяет исполнительную власть Джемсу
Фазы. Это 18 брюмера - в пользу демократии и народа. Хотя он и выбрал сам
себя диктатором, но выбор бесспорно был очень удачен.
С тех пор, то есть с 1846 года, он управляет Женевой. Так как по
конституции президент избирается на два года и не может быть избран два раза
кряду, то через два года женевцы назначают кого-нибудь из бледных
поклонников Фази, и таким образом de facto135 он остается президентом, к
великой горести консерваторов и пиетистов, постоянно остающихся в
меньшинстве.
Фази показал новые способности во время своего диктаторства.
Администрация, финансы - все двинулось быстро вперед; твердое проведение
радикальных начал привязало к нему народ: Фази явился таким же энергическим
организатором, каким был разрушителем. Женева расцвела при нем. Это мне
говорили не одни друзья его, но люди совершенно посторонние, между прочими и
знаменитый победитель под Кульмом Остерман-Толстой.
Крутой и раздражительный, быстрый и без терпимости в характере, Фази
всегда имел в себе деспотически республиканские замашки; привыкнув к власти
- деспотическое pli стало иной раз брать верх; к тому же события и идеи
после 1848 застали Фази врасплох, он был смущен, с одной стороны, обойден -
с другой. Ну, вот она, эта республика, о которой он мечтал с Год-фруа
Каваньяком и Арман Каррелем... а что-то неладно. Бывший его товарищ Марраст,
президент Национального собрания, замечает ему, что он неосторожно отозвался
о католицизме "за завтраком, в присутствии секретаря", и говорит, что
религию надобно беречь, чтобы не рассердить попов; когда экс-редактор
"Насионаля" в президентском доме проходил из комнаты в комнату, двое часовых
отдавали ему честь. Другой приятель и протеже Фази пошел еще дальше,
сделался сам президентом республики, но он уже не хочет знаться с старым
товарищем и идет в Наполеоны. "Республика в опасности!" - а работники и
передовые люди не занимаются ею, они все толкуют о социализме. (332)
Так вот виноватый - и Фази с упрямством и озлоблением опрокинулся на
социализм. Это значило, что он достиг своего предела, своего
Kulminationspunkta, как говорят немцы, и пошел вниз.
Он и Маццини, бывши социалистами прежде социализма, сделались его
врагами, когда он стал переходить из общих стремлений в новую революционную
силу. Много поломал я копий с обоими и с удивлением увидел, как мало можно
взять логикой, когда человек не хочет убедиться. Если у того и у другого это
была политика, уступка временной необходимос