до
отца через дьяконов, архидьяконов, дьячков, просвирен, свах, приказчиков,
сидельцев и разных потаскушек. Положено было посондировать нашего отца
Иоанна в с. Покровском, известного читателям нашим своей историей о
похищении в нетрезвом виде серебряных "часов и шкатулки" у дьячка.
Отец Иоанн, узнав, что непокорному сыну около сорока лет, что невеста
не русская и что родителей ее здесь нет, что, сверх меня, подпишется
свидетелем университетский профессор, - стал меня благодарить за такую
милость, полагая, вероятно, что я старался женить Базиля для доставления ему
двухсотенной бумажки. Он был до того тронут, что закричал в другую комнату:
"Попадья, попадья, выпусти два-три яичка!", и достал из шкапа полуштоф,
заткнутый бумажкой, для того чтоб меня попотчевать.
Все шло прекрасно.
Дня свадьбы и прочее не назначали. Арманс должна была приехать к нам в
Покровское погостить; Базиль (хотевший ее сопровождать) - возвратиться в
Москву и, окончательно устроившись, идти от отцовского проклятия под
благословение пьяненького отца Иоанна. (240)
...Ожидая i promessi sposi 175, мы велели приготовить ужин и сели
ждать. Ждем, ждем; бьет двенадцать ночи. Никого нет... Час - никого нет.
Дамы пошли уснуть; я с Г и К принялся за ужин.
Le ore suonam, quadratiо,
E un, e due, e Ire... 176
Ma 177... их нет, как нет.
...Наконец, колокольчик... ближе и ближе; повозка простучала по мосту.
Мы бросились в сени. Тарантас, заложенный тройкою, быстро въезжал на двор и
остановился. Вышел Базиль. Я подошел дать руку Арманс; она вдруг меня
схватила за руку, да с такой силой, что я чуть не вскрикнул, и потом разом
бросилась мне на шею, с хохотом повторяя: "Monsieur Herstin"... Это был не
кто иной, как Виссарион Григорьевич Белинский in propria persona 178.
В тарантасе не было больше никого. Мы смотрели друг на друга с
удивлением, кроме Белинского, который хохотал до кашля, и Базиля, который
чуть до насморка не плакал. К дополнению эффекта надобно заметить, что два
дня тому назад в Москве о Белинском и слуху не было.
- Давайте мне есть, - сказал, наконец, Белинский,- я вам расскажу там,
какие у нас были чудеса; надобно же выручить несчастного Базиля, который вас
боится больше Арманс.
Вот что случилось. Видя, что дело быстро приближается к развязке,
Базиль испугался, начал рефлектировать и совершенно сконфузился, обдумывая
неумолимый фатализм брака, неразрушимость его по Кормчей книге и по книге
Гегеля. Он заперся, отданный на жертву духу мучительного исследования и
беспощадного анализа. Страх возрастал с часу на час, и тем больше, что
дорога к отступлению была тоже не легка и что решиться на нее почти надобно
было иметь столько же характера, как и на самый брак. Страх этот рос до тех
пор, пока в дверь постучался Белин(241)ский, приехавший из Петербурга прямо
к нему в дом. Базиль рассказал ему весь ужас, с которым он идет на сретение
своего счастия, и все отвращение, с которым он вступает в бракосочетание по
любви, и требовал его совета и помощи.
Белинский отвечал ему, что надобно быть сумасшедшим, чтоб после этого,
сознательно и зная вперед, что будет, положить на себя такую цепь.
- Вот Герцен, - говорил он, - и женился, и жену свою увез, и за ней
приезжал из ссылки; а спроси его - он ни разу не задумывался, следует ему
так делать или нет и какие будут последстви
отца через дьяконов, архидьяконов, дьячков, просвирен, свах, приказчиков,
сидельцев и разных потаскушек. Положено было посондировать нашего отца
Иоанна в с. Покровском, известного читателям нашим своей историей о
похищении в нетрезвом виде серебряных "часов и шкатулки" у дьячка.
Отец Иоанн, узнав, что непокорному сыну около сорока лет, что невеста
не русская и что родителей ее здесь нет, что, сверх меня, подпишется
свидетелем университетский профессор, - стал меня благодарить за такую
милость, полагая, вероятно, что я старался женить Базиля для доставления ему
двухсотенной бумажки. Он был до того тронут, что закричал в другую комнату:
"Попадья, попадья, выпусти два-три яичка!", и достал из шкапа полуштоф,
заткнутый бумажкой, для того чтоб меня попотчевать.
Все шло прекрасно.
Дня свадьбы и прочее не назначали. Арманс должна была приехать к нам в
Покровское погостить; Базиль (хотевший ее сопровождать) - возвратиться в
Москву и, окончательно устроившись, идти от отцовского проклятия под
благословение пьяненького отца Иоанна. (240)
...Ожидая i promessi sposi 175, мы велели приготовить ужин и сели
ждать. Ждем, ждем; бьет двенадцать ночи. Никого нет... Час - никого нет.
Дамы пошли уснуть; я с Г и К принялся за ужин.
Le ore suonam, quadratiо,
E un, e due, e Ire... 176
Ma 177... их нет, как нет.
...Наконец, колокольчик... ближе и ближе; повозка простучала по мосту.
Мы бросились в сени. Тарантас, заложенный тройкою, быстро въезжал на двор и
остановился. Вышел Базиль. Я подошел дать руку Арманс; она вдруг меня
схватила за руку, да с такой силой, что я чуть не вскрикнул, и потом разом
бросилась мне на шею, с хохотом повторяя: "Monsieur Herstin"... Это был не
кто иной, как Виссарион Григорьевич Белинский in propria persona 178.
В тарантасе не было больше никого. Мы смотрели друг на друга с
удивлением, кроме Белинского, который хохотал до кашля, и Базиля, который
чуть до насморка не плакал. К дополнению эффекта надобно заметить, что два
дня тому назад в Москве о Белинском и слуху не было.
- Давайте мне есть, - сказал, наконец, Белинский,- я вам расскажу там,
какие у нас были чудеса; надобно же выручить несчастного Базиля, который вас
боится больше Арманс.
Вот что случилось. Видя, что дело быстро приближается к развязке,
Базиль испугался, начал рефлектировать и совершенно сконфузился, обдумывая
неумолимый фатализм брака, неразрушимость его по Кормчей книге и по книге
Гегеля. Он заперся, отданный на жертву духу мучительного исследования и
беспощадного анализа. Страх возрастал с часу на час, и тем больше, что
дорога к отступлению была тоже не легка и что решиться на нее почти надобно
было иметь столько же характера, как и на самый брак. Страх этот рос до тех
пор, пока в дверь постучался Белин(241)ский, приехавший из Петербурга прямо
к нему в дом. Базиль рассказал ему весь ужас, с которым он идет на сретение
своего счастия, и все отвращение, с которым он вступает в бракосочетание по
любви, и требовал его совета и помощи.
Белинский отвечал ему, что надобно быть сумасшедшим, чтоб после этого,
сознательно и зная вперед, что будет, положить на себя такую цепь.
- Вот Герцен, - говорил он, - и женился, и жену свою увез, и за ней
приезжал из ссылки; а спроси его - он ни разу не задумывался, следует ему
так делать или нет и какие будут последстви