ы?
А сколько я их нагляделся - этих оригинальных фигур "во всех родах
различных", начиная с моего отца и оканчивая "детьми" Тургенева.
"Так русская печь печет!" - говорил мне Погодин. И в самом деле, каких
чудес она ни печет, особенно, когда хлеб сажают на немецкий лад... от саек и
калачей до православных булок с Гегелем и французских хлебов a la
quatre-vingt-treize! 170 Досадно, если все эти своеобычные печенья пропадут
бесследно. Мы останавливаемся обыкновенно только на сильных деятелях.
...Но в них меньше видна русская печь, в них ее особенности поправлены,
выкуплены; в них больше русского склада да ума, чем печи. Возле них
пробиваются, за ними плетутся разные партикулярные люди, сбившиеся с
дороги... вот в их-то числе не оберешься чудаков.
Волосяные проводники исторических течений, капли дрожжей, потерявшихся
в опаре, но поднявших ее не для себя. Люди, рано проснувшиеся темной ночью и
ощупью отправившиеся на работу, толкаясь обо все, что ни попадалось на
дороге, - они разбудили других на совсем иной труд.
...Попробую когда-нибудь спасти еще два-три профиля от полного
забвения. Их уж теперь едва видно из-за серого тумана, из-за которого только
и вырезываются вершины гор и утесов...
ЭПИЗОД ИЗ 1844 ГОДА
К нашей второй виллежиатуре относится очень характеристический эпизод;
его не пометить просто жаль, несмотря на то, что я и Natalie участвовали в
нем очень мало. Эпизод этот можно было бы назвать: Арманс и Базиль - философ
из учтивости, христианин из вежливости и Жак Ж. Санда, делающийся
Жаком-фаталистом. (237)
Начался он на французской томболе.
Зимой 1843 я поехал на томболу. Публики было бездна, помнится тысяч
пять человек; знакомых почти никого. Базиль шмыгнул с какой-то маской, - ему
было не до менд, Он слегка покачал головой и прищурил ресницы так, как
делают знатоки, находя вино превосходным и бекаса удивительным.
Бал был в зале Благородного собрания, Я походил, посидел, Глядя, как
русские аристократы, переодетые в разных пьерро, ото всей души усердствовали
представить из себя парижских сидельцев и отчаянных канка-неров... и пошел
ужинать наверх, Там-то меня отыскал Базиль. Он был совершенно не в
нормальном положении, а в первом разгаре острого периода любви; он у него
был тем острее, что Базилю тогда было около сорока лет и волос начал падать
с возвышенного чела. Бессвязно толковал он мне о какой-то французской
"Миньоне, со всей простотой "Клерхен" и со всей игривой прелестью парижской
гризетки..."
Сначала я думал, что это один из тех романов в одну главу, в которых
победа на первой странице, а иа последней, вместо оглавления, счет; но
убедился, что это не так.
Базиль видел свою парижанку во второй или третий раз и вел
циркумволюционные линии, не бросаясь на приступ. Он меня познакомил с ней.
Арманс, действительно, была живое, милое дитя Парижа, совершенно уродившееся
в отца. От ее языка до манер и известной самостоятельности, отваги - все в
ней принадлежало благородному плебейству великого города. Она еще была
работница, а не мещанка. У нас этот тип никогда не существовал. Беззаботная
веселость, развязность, свобода, шалость и середь всего чутье
самосохранения, чутье опасности и чести. Дети, брошенные иногда с десяти лет
на борьбу с бедностью и искушениями, беззащитные, окруженные заразой Парижа
А сколько я их нагляделся - этих оригинальных фигур "во всех родах
различных", начиная с моего отца и оканчивая "детьми" Тургенева.
"Так русская печь печет!" - говорил мне Погодин. И в самом деле, каких
чудес она ни печет, особенно, когда хлеб сажают на немецкий лад... от саек и
калачей до православных булок с Гегелем и французских хлебов a la
quatre-vingt-treize! 170 Досадно, если все эти своеобычные печенья пропадут
бесследно. Мы останавливаемся обыкновенно только на сильных деятелях.
...Но в них меньше видна русская печь, в них ее особенности поправлены,
выкуплены; в них больше русского склада да ума, чем печи. Возле них
пробиваются, за ними плетутся разные партикулярные люди, сбившиеся с
дороги... вот в их-то числе не оберешься чудаков.
Волосяные проводники исторических течений, капли дрожжей, потерявшихся
в опаре, но поднявших ее не для себя. Люди, рано проснувшиеся темной ночью и
ощупью отправившиеся на работу, толкаясь обо все, что ни попадалось на
дороге, - они разбудили других на совсем иной труд.
...Попробую когда-нибудь спасти еще два-три профиля от полного
забвения. Их уж теперь едва видно из-за серого тумана, из-за которого только
и вырезываются вершины гор и утесов...
ЭПИЗОД ИЗ 1844 ГОДА
К нашей второй виллежиатуре относится очень характеристический эпизод;
его не пометить просто жаль, несмотря на то, что я и Natalie участвовали в
нем очень мало. Эпизод этот можно было бы назвать: Арманс и Базиль - философ
из учтивости, христианин из вежливости и Жак Ж. Санда, делающийся
Жаком-фаталистом. (237)
Начался он на французской томболе.
Зимой 1843 я поехал на томболу. Публики было бездна, помнится тысяч
пять человек; знакомых почти никого. Базиль шмыгнул с какой-то маской, - ему
было не до менд, Он слегка покачал головой и прищурил ресницы так, как
делают знатоки, находя вино превосходным и бекаса удивительным.
Бал был в зале Благородного собрания, Я походил, посидел, Глядя, как
русские аристократы, переодетые в разных пьерро, ото всей души усердствовали
представить из себя парижских сидельцев и отчаянных канка-неров... и пошел
ужинать наверх, Там-то меня отыскал Базиль. Он был совершенно не в
нормальном положении, а в первом разгаре острого периода любви; он у него
был тем острее, что Базилю тогда было около сорока лет и волос начал падать
с возвышенного чела. Бессвязно толковал он мне о какой-то французской
"Миньоне, со всей простотой "Клерхен" и со всей игривой прелестью парижской
гризетки..."
Сначала я думал, что это один из тех романов в одну главу, в которых
победа на первой странице, а иа последней, вместо оглавления, счет; но
убедился, что это не так.
Базиль видел свою парижанку во второй или третий раз и вел
циркумволюционные линии, не бросаясь на приступ. Он меня познакомил с ней.
Арманс, действительно, была живое, милое дитя Парижа, совершенно уродившееся
в отца. От ее языка до манер и известной самостоятельности, отваги - все в
ней принадлежало благородному плебейству великого города. Она еще была
работница, а не мещанка. У нас этот тип никогда не существовал. Беззаботная
веселость, развязность, свобода, шалость и середь всего чутье
самосохранения, чутье опасности и чести. Дети, брошенные иногда с десяти лет
на борьбу с бедностью и искушениями, беззащитные, окруженные заразой Парижа