е хочу сказать, что жена непременно должна и делать и
любить, что делает и любит муж. Жена может предпочитать музыку, а муж -
живопись, - это не разрушит равенства. Для меня всегда были ужасны, смешны и
бессмысленны официальные таскания мужа и жены, и чем выше, тем смешнее;
зачем какой-нибудь императрице Евгении являться на кавалерийское учение и
зачем Виктории возить своего мужчину, Ie Prince Consort 156, на открытие
парламента, до которого ему дела нет. Гете прекрасно делал, что не возил
свою дородную половину на веймарские куртаги. Проза их брака была не в этом,
а в отсутствии всякого общего поля, всякого общего интереса, который бы
связывал их помимо полового различия.
Перехожу ко вреду, который мы сделали бедной Серафиме.
Ошибка, сделанная нами, - опять-таки родовая ошибка всех утопий и
идеализмов. Верно схватывая одну сторону вопроса, обыкновенно не обращается
никакого внимания, к чему эта сторона приросла и можно ли ее отделить, -
никакого внимания на глубокое сплетение жил, связывающих дикое мясо со всем
организмом. Мы все еще по-христиански думаем, что стоит сказать хромому.
"Возьми одр твой и ступай", он и пойдет.
Мы разом перебросили затворницу Серафиму - Серафиму полудикую, не
видавшую людей, из ее одиночества в наш круг. Ее оригинальность нравилась,
мы хотели ее сберечь и обломили последнюю возможность развития, отняли у нее
охоту к нему, уверив ее, что и так хорошо. Но оставаться просто по-прежнему
ей самой не хотелось. Что же вышло? Мы - революционеры, социалисты,
защитники женского освобождения сделали из наивного, преданного,
простодушного существа московскую мещанку! (225)
Не так ли Конвент, якобинцы и сама коммуна сделали из Франции мещанина,
из Парижа - epicier? 157
Первый дом, открывшийся с любовью, с теплотой сердца, был наш дом.
Natalie поехала к ней и силой привезла к нам. С год времени Серафима
держалась тихо и дичилась чужих; пугливая и застенчивая, как прежде, она
была полна тогда своего рода народной поэзией., Ни малейшего желания
обращать на себя внимание своей странностью - напротив, желание, чтоб ее не
заметили. Как дитя, как слабый зверек, она прибегала под крыло Natalie; ее
преданности тогда не было границ. Часы целые любила она играть с Сашей и
рассказывала ему и нам подробности своего ребячества, своей жизни у
раскольников, своих горестей в ученье, то есть в мастерской.
Она сделалась игрушкой нашего круга, - это наконец ей понравилось; она
поняла, что ее положение, что она сама - оригинальны, и с этой минуты она
пошла ко дну; никто не удержал ее. Одна Natalie серьезно думала о том, чтоб
развить ее. Серафима не принадлежала к гуртовым натурам, ее миновало
множество дрянных недостатков - она не любила рядиться, была равнодушна к
роскоши, к дорогим вещам, к деньгам - лишь бы Кетчер не чувствовал нужды,
был бы доволен, до остального ей не было дела. Сначала Серафима любила
долго-долго говорить с Natalie и верила ей, кротко слушала ее советы и
старалась им следовать... Но, оглядевшись, обжившись в нашем круге и, может,
подстрекаемая другими, тешившимися ее странностями, она начала показывать
страдательную оппозицию и на всякое замечание говорила далеко не наивно: "Уж
я такая несчастная... где мне меняться да переделываться? Видно, уж такая
глупая и бесталанная и в могилку сойду". В этих слов
любить, что делает и любит муж. Жена может предпочитать музыку, а муж -
живопись, - это не разрушит равенства. Для меня всегда были ужасны, смешны и
бессмысленны официальные таскания мужа и жены, и чем выше, тем смешнее;
зачем какой-нибудь императрице Евгении являться на кавалерийское учение и
зачем Виктории возить своего мужчину, Ie Prince Consort 156, на открытие
парламента, до которого ему дела нет. Гете прекрасно делал, что не возил
свою дородную половину на веймарские куртаги. Проза их брака была не в этом,
а в отсутствии всякого общего поля, всякого общего интереса, который бы
связывал их помимо полового различия.
Перехожу ко вреду, который мы сделали бедной Серафиме.
Ошибка, сделанная нами, - опять-таки родовая ошибка всех утопий и
идеализмов. Верно схватывая одну сторону вопроса, обыкновенно не обращается
никакого внимания, к чему эта сторона приросла и можно ли ее отделить, -
никакого внимания на глубокое сплетение жил, связывающих дикое мясо со всем
организмом. Мы все еще по-христиански думаем, что стоит сказать хромому.
"Возьми одр твой и ступай", он и пойдет.
Мы разом перебросили затворницу Серафиму - Серафиму полудикую, не
видавшую людей, из ее одиночества в наш круг. Ее оригинальность нравилась,
мы хотели ее сберечь и обломили последнюю возможность развития, отняли у нее
охоту к нему, уверив ее, что и так хорошо. Но оставаться просто по-прежнему
ей самой не хотелось. Что же вышло? Мы - революционеры, социалисты,
защитники женского освобождения сделали из наивного, преданного,
простодушного существа московскую мещанку! (225)
Не так ли Конвент, якобинцы и сама коммуна сделали из Франции мещанина,
из Парижа - epicier? 157
Первый дом, открывшийся с любовью, с теплотой сердца, был наш дом.
Natalie поехала к ней и силой привезла к нам. С год времени Серафима
держалась тихо и дичилась чужих; пугливая и застенчивая, как прежде, она
была полна тогда своего рода народной поэзией., Ни малейшего желания
обращать на себя внимание своей странностью - напротив, желание, чтоб ее не
заметили. Как дитя, как слабый зверек, она прибегала под крыло Natalie; ее
преданности тогда не было границ. Часы целые любила она играть с Сашей и
рассказывала ему и нам подробности своего ребячества, своей жизни у
раскольников, своих горестей в ученье, то есть в мастерской.
Она сделалась игрушкой нашего круга, - это наконец ей понравилось; она
поняла, что ее положение, что она сама - оригинальны, и с этой минуты она
пошла ко дну; никто не удержал ее. Одна Natalie серьезно думала о том, чтоб
развить ее. Серафима не принадлежала к гуртовым натурам, ее миновало
множество дрянных недостатков - она не любила рядиться, была равнодушна к
роскоши, к дорогим вещам, к деньгам - лишь бы Кетчер не чувствовал нужды,
был бы доволен, до остального ей не было дела. Сначала Серафима любила
долго-долго говорить с Natalie и верила ей, кротко слушала ее советы и
старалась им следовать... Но, оглядевшись, обжившись в нашем круге и, может,
подстрекаемая другими, тешившимися ее странностями, она начала показывать
страдательную оппозицию и на всякое замечание говорила далеко не наивно: "Уж
я такая несчастная... где мне меняться да переделываться? Видно, уж такая
глупая и бесталанная и в могилку сойду". В этих слов