ное духовенство - славянофилы другого рода.
Солдаты, требовавшие смены Барклая де Толля за его немецкую фамилию,
были предшественники Хомякова и его друзей.
Война 1812 года сильно развила чувство народного сознания и любви к
родине, но патриотизм 1812 года не имел старообрядчески-славянского
характера. Мы его видим в Карамзине и Пушкине, в самом императоре
Але(124)ксандре. Практически он был выражением того инстинкта силы, который
чувствуют все могучие народы, когда чужие их задевают; потом это было
торжественное чувство победы, гордое сознание данного отпора. Но теория его
была слаба; для того чтоб любить русскую историю, патриоты ее перекладывали
на европейские нравы; они вообще переводили с французского на русский язык
римско-греческий патриотизм и не шли далее стиха:
Pour un coeur bien nе, que la patrie est chere! 76
Правда, Шишков бредил уже и тогда о восстановлении старого слога, но
влияние его было ограничено. Что же касается до настоящего народного слога,
его знал один офранцуженный граф Ростопчин в своих прокламациях и
воззваниях.
По мере того, как война забывалась, патриотизм этот утихал и выродился
наконец, с одной стороны, в подлую, циническую лесть "Северной пчелы", с
другой - в пошлый загоскинский патриотизм, называющий Шую - Манчестером,
Шебуева - Рафаэлем, хвастающий штыками и пространством от льдов Торнео до
гор Тавриды...
При Николае патриотизм превратился в что-то кнутовое, полицейское,
особенно в Петербурге, где это дикое направление окончилось, сообразно
космополитическому характеру города, изобретением народного гимна по
Себастиану Баху 77 и Прокопием Ляпуновым - по Шиллеру 78. (125)
Для того чтоб отрезаться от Европы, от просвещения, от революции,
пугавшей его с 14 декабря, Николай, с своей стороны, поднял хоругвь
православия, самодержавия и народности, отделанную на манер прусского
штандарта и поддерживаемую чем ни попало - дикими романами Загоскина, дикой
иконописью, дикой архитектурой, Уваровым, преследованием униат и "Рукой
всевышнего отечество спасла".
Встреча московских славянофилов с петербургским славянофильством
Николая была для них большим несчастьем. Николай бежал в народность и
православие от революционных идей. Общего между ними ничего не было, кроме
слов. Их крайности и нелепости все же были бескорыстно нелепы и без всякого
отношения к III отделению или к управе благочиния, что, разумеется,
нисколько не мешало их нелепостям быть чрезвычайно нелепыми.
Так, например, в конце тридцатых годов был в Москве проездом панславист
Гай, игравший потом какую-то неясную роль как кроатский агитатор и в то же
время близкий человек бана Иеллачича. Москвитяне верят вообще всем
иностранцам; Гай был больше, чем иностранец, больше, чем свой, - он был то и
другое. Ему, стало быть, не трудно было разжалобить наших славян судьбою
страждущей и православной братии в Далмации и Кроации; огромная подписка
была сделана в несколько дней, и, сверх того, Гаю был дан обед во имя всех
сербских и русняцких симпатий. За обедом один из нежнейших по голосу и по
занятиям славянофилов, человек красного православия, разгоряченный,
вероятно, тостами за черногорского владыку, за разных великих босняков,
чехов и сло(126)ваков, импровизировал стихи, в которых было следующее, не
вовсе христиа
Солдаты, требовавшие смены Барклая де Толля за его немецкую фамилию,
были предшественники Хомякова и его друзей.
Война 1812 года сильно развила чувство народного сознания и любви к
родине, но патриотизм 1812 года не имел старообрядчески-славянского
характера. Мы его видим в Карамзине и Пушкине, в самом императоре
Але(124)ксандре. Практически он был выражением того инстинкта силы, который
чувствуют все могучие народы, когда чужие их задевают; потом это было
торжественное чувство победы, гордое сознание данного отпора. Но теория его
была слаба; для того чтоб любить русскую историю, патриоты ее перекладывали
на европейские нравы; они вообще переводили с французского на русский язык
римско-греческий патриотизм и не шли далее стиха:
Pour un coeur bien nе, que la patrie est chere! 76
Правда, Шишков бредил уже и тогда о восстановлении старого слога, но
влияние его было ограничено. Что же касается до настоящего народного слога,
его знал один офранцуженный граф Ростопчин в своих прокламациях и
воззваниях.
По мере того, как война забывалась, патриотизм этот утихал и выродился
наконец, с одной стороны, в подлую, циническую лесть "Северной пчелы", с
другой - в пошлый загоскинский патриотизм, называющий Шую - Манчестером,
Шебуева - Рафаэлем, хвастающий штыками и пространством от льдов Торнео до
гор Тавриды...
При Николае патриотизм превратился в что-то кнутовое, полицейское,
особенно в Петербурге, где это дикое направление окончилось, сообразно
космополитическому характеру города, изобретением народного гимна по
Себастиану Баху 77 и Прокопием Ляпуновым - по Шиллеру 78. (125)
Для того чтоб отрезаться от Европы, от просвещения, от революции,
пугавшей его с 14 декабря, Николай, с своей стороны, поднял хоругвь
православия, самодержавия и народности, отделанную на манер прусского
штандарта и поддерживаемую чем ни попало - дикими романами Загоскина, дикой
иконописью, дикой архитектурой, Уваровым, преследованием униат и "Рукой
всевышнего отечество спасла".
Встреча московских славянофилов с петербургским славянофильством
Николая была для них большим несчастьем. Николай бежал в народность и
православие от революционных идей. Общего между ними ничего не было, кроме
слов. Их крайности и нелепости все же были бескорыстно нелепы и без всякого
отношения к III отделению или к управе благочиния, что, разумеется,
нисколько не мешало их нелепостям быть чрезвычайно нелепыми.
Так, например, в конце тридцатых годов был в Москве проездом панславист
Гай, игравший потом какую-то неясную роль как кроатский агитатор и в то же
время близкий человек бана Иеллачича. Москвитяне верят вообще всем
иностранцам; Гай был больше, чем иностранец, больше, чем свой, - он был то и
другое. Ему, стало быть, не трудно было разжалобить наших славян судьбою
страждущей и православной братии в Далмации и Кроации; огромная подписка
была сделана в несколько дней, и, сверх того, Гаю был дан обед во имя всех
сербских и русняцких симпатий. За обедом один из нежнейших по голосу и по
занятиям славянофилов, человек красного православия, разгоряченный,
вероятно, тостами за черногорского владыку, за разных великих босняков,
чехов и сло(126)ваков, импровизировал стихи, в которых было следующее, не
вовсе христиа