го. Оттого-то национальные чувства со всеми их преувеличениями
исполнены поэзии в Италии, в Польше и в то же время Пошлы в Германии.
Нам доказывать нашу народность было бы еще смешнее, чем немцам, в ней
не сомневаются даже те, которые нас бранят, они нас ненавидят от страха, но
не отрицают, как Меттерних отрицал Италию. Нам надо было противупоставить
нашу народность против онемеченного правительства и своих ренегатов. Эту
домашнюю борьбу нельзя было поднять до эпоса. Появление славянофилов как
школы и как особого ученья было совершенно на месте; но если б у них не
нашлось другого знамени, как православная хоругвь, другого идеала, как
"Домострой" и очень русская, но чрезвычайно тяжелая жизнь допетровская, они
прошли бы курьезной партией оборотней и чудаков, принадлежащих другому
времени. Сила и будущность славянофилов лежала не там. Клад их, может, и был
спрятан в церковной утвари старинной работы, но ценность-то его была не в
сосуде и не в форме. Они не делили их сначала.
К собственным историческим воспоминаниям прибавились воспоминания всех
единоплеменных народов. Сочувствие к западному панславизму приняли наши
славянофилы за тождество дела и направления, забывая, что там исключительный
национализм был с тем вместе воплем притесненного чужестранным игом народа.
Западный панславизм, при появлении своем, был принят самим австрийским
правительством за шаг консервативный. Он развился в печальную эпоху Венского
конгресса. Это было вообще время всяческих воскрешений и восстановлений,
время всевозможных Лазарей, свежих и смердящих. Рядом с Тейчтумом 75, шедшим
на воскресение счастливых времен (123) Барбароссы и Гогенштауфенов, явился
чешский панславизм. Правительства были рады этому направлению и сначала
поощряли развитие международных ненавистей; массы снова лепились около
племенного родства, узел которого затягивался туже, и снова отдалялись от
общих требований улучшения своего быта; границы становились непроходимее,
связь и сочувствие между народами обрывались. Само собой разумеется, что
одним апатическим или слабым народностям позволяли просыпаться и именно до
тех пор, пока деятельность их ограничивалась учено-археографическими
занятиями и этимологическими спорами. В Милане, в Польше, где национальность
никак не ограничилась бы грамматикой, ее держали в ежовых рукавицах.
Чешский панславизм подзадорил славянские сочувствия в России.
Славянизм, или русицизм, не как теория, не как учение, а как
оскорбленное народное чувство, как темное воспоминание и верный инстинкт,
как противудействие исключительно иностранному влиянию существовал со
времени обрития первой бороды Петром I.
Противудействие петербургскому терроризму образования никогда не
перемежалось: казненное, четвертованное, повешенное на зубцах Кремля и там
пристреленное Меншиковым и другими царскими потешниками, в виде буйных
стрельцов, отравленное в равелине Петербургской крепости, в виде царевича
Алексея, оно является, как партия Долгоруких при Петре II, как ненависть к
немцам при Бироне, как Пугачев при Екатерине II, как сама Екатерина II,
православная немка при прусском голштинце Петре III, как Елизавета,
опиравшаяся на тогдашних славянофилов, чтоб сесть на престол (народ в Москве
ждал, что при ее коронации изобьют всех немцев).
Все раскольники - славянофилы.
Все белое и чер
исполнены поэзии в Италии, в Польше и в то же время Пошлы в Германии.
Нам доказывать нашу народность было бы еще смешнее, чем немцам, в ней
не сомневаются даже те, которые нас бранят, они нас ненавидят от страха, но
не отрицают, как Меттерних отрицал Италию. Нам надо было противупоставить
нашу народность против онемеченного правительства и своих ренегатов. Эту
домашнюю борьбу нельзя было поднять до эпоса. Появление славянофилов как
школы и как особого ученья было совершенно на месте; но если б у них не
нашлось другого знамени, как православная хоругвь, другого идеала, как
"Домострой" и очень русская, но чрезвычайно тяжелая жизнь допетровская, они
прошли бы курьезной партией оборотней и чудаков, принадлежащих другому
времени. Сила и будущность славянофилов лежала не там. Клад их, может, и был
спрятан в церковной утвари старинной работы, но ценность-то его была не в
сосуде и не в форме. Они не делили их сначала.
К собственным историческим воспоминаниям прибавились воспоминания всех
единоплеменных народов. Сочувствие к западному панславизму приняли наши
славянофилы за тождество дела и направления, забывая, что там исключительный
национализм был с тем вместе воплем притесненного чужестранным игом народа.
Западный панславизм, при появлении своем, был принят самим австрийским
правительством за шаг консервативный. Он развился в печальную эпоху Венского
конгресса. Это было вообще время всяческих воскрешений и восстановлений,
время всевозможных Лазарей, свежих и смердящих. Рядом с Тейчтумом 75, шедшим
на воскресение счастливых времен (123) Барбароссы и Гогенштауфенов, явился
чешский панславизм. Правительства были рады этому направлению и сначала
поощряли развитие международных ненавистей; массы снова лепились около
племенного родства, узел которого затягивался туже, и снова отдалялись от
общих требований улучшения своего быта; границы становились непроходимее,
связь и сочувствие между народами обрывались. Само собой разумеется, что
одним апатическим или слабым народностям позволяли просыпаться и именно до
тех пор, пока деятельность их ограничивалась учено-археографическими
занятиями и этимологическими спорами. В Милане, в Польше, где национальность
никак не ограничилась бы грамматикой, ее держали в ежовых рукавицах.
Чешский панславизм подзадорил славянские сочувствия в России.
Славянизм, или русицизм, не как теория, не как учение, а как
оскорбленное народное чувство, как темное воспоминание и верный инстинкт,
как противудействие исключительно иностранному влиянию существовал со
времени обрития первой бороды Петром I.
Противудействие петербургскому терроризму образования никогда не
перемежалось: казненное, четвертованное, повешенное на зубцах Кремля и там
пристреленное Меншиковым и другими царскими потешниками, в виде буйных
стрельцов, отравленное в равелине Петербургской крепости, в виде царевича
Алексея, оно является, как партия Долгоруких при Петре II, как ненависть к
немцам при Бироне, как Пугачев при Екатерине II, как сама Екатерина II,
православная немка при прусском голштинце Петре III, как Елизавета,
опиравшаяся на тогдашних славянофилов, чтоб сесть на престол (народ в Москве
ждал, что при ее коронации изобьют всех немцев).
Все раскольники - славянофилы.
Все белое и чер