лубоком протесте против существующего порядка
в России. Не только слова его действовали, но и его молчание: мысль его, не
имея права высказаться, проступала так ярко в чертах его лица, что ее трудно
было не прочесть, особенно в той стране, где узкое самовластье приучило
(111) догадываться и понимать затаенное слово. Грановский сумел в мрачную
годину гонений, от 1848 года до смерти Николая, сохранить не только кафедру,
но и свой независимый образ мыслей, и это потому, что в нем с рыцарской
отвагой, с полной преданностью страстного убеждения стройно сочетавалась
женская нежность, мягкость форм и та примиряющая стихия, о которой мы
говорили.
Грановский напоминает мне ряд задумчиво покойных
проповедников-революционеров времен Реформации - не тех бурных, грозных,
которые в "гневе своем чувствуют вполне свою жизнь", как Лютер, а тех ясных,
кротких, которые так же просто надевали венок славы на свою голову, как и
терновый венок. Они невозмущаемо тихи, идут твердым шагом, но не топают;
людей этих боятся судьи, им с ними неловко; их примирительная улыбка
оставляет по себе угрызение совести у палачей.
Таков был сам Колиньи, лучшие из жирондистов, и действительно
Грановский по всему строению своей души, по ее романтическому складу, по
нелюбви д крайностям скорее был бы гугенот и жирондист, чем анабаптист или
монтаньяр.
Влияние Грановского на университет и на все молодое поколение было
огромно и пережило его; длинную, светлую полосу оставил он по себе. Я с
особенным умилением смотрю на книги, посвященные его памяти бывшими его
студентами, на горячие, восторженные строки об нем в их предисловиях, в
журнальных статьях, на это юношески прекрасное желание новый труд свой
примкнуть к дружеской тени, коснуться, начиная речь, до его гроба, считать
от .него свою умственную генеалогию.
Развитие Грановского не было похоже на наше; воспитанный в Орле, он
попал в Петербургский университет. Получая мало денег от отца, он с весьма
молодых лег должен был писать "по подряду" журнальные статьи. Он и друг его
Е. К, с которым он встретился тогда и остался с тех пор и до кончины в
самых близких отношениях, работали на Сенковского, которому были нужны
свежие силы и неопытные юноши для того, чтобы претворять добросовестный труд
их в шипучее цимлянское "Библиотеки для чтения".
Собственно, бурного периода страстей и разгула в его жизни не было.
После курса Педагогический институт послал его в Германию. В Берлине
Грановский встре(112)тился с Станкевичем - это важнейшее событие всей его
юности.
Кто знал их обоих, тот поймет, как быстро Грановский и Станкевич должны
были ринуться друг к другу. В них было так много сходного в нраве, в
направлении, в летах... " оба носили в груди своей роковой зародыш
преждевременной смерти. Но для кровной связи, для неразрывного родства людей
сходства недостаточно. Та любовь только глубока и прочна, которая восполняет
друг друга, для деятельной любви - различие нужно столько же, сколько
сходство; без него чувство, вяло, страдательно и обращается в привычку.
В стремлениях и силе двух юношей было огромное различие. Станкевич, с
ранних лет закаленный гегелевской диалектикой, имел резкие спекулативные
способности, и если он вносил эстетический элемент в свое мышление, то, без
сомнения, он столько же философии
в России. Не только слова его действовали, но и его молчание: мысль его, не
имея права высказаться, проступала так ярко в чертах его лица, что ее трудно
было не прочесть, особенно в той стране, где узкое самовластье приучило
(111) догадываться и понимать затаенное слово. Грановский сумел в мрачную
годину гонений, от 1848 года до смерти Николая, сохранить не только кафедру,
но и свой независимый образ мыслей, и это потому, что в нем с рыцарской
отвагой, с полной преданностью страстного убеждения стройно сочетавалась
женская нежность, мягкость форм и та примиряющая стихия, о которой мы
говорили.
Грановский напоминает мне ряд задумчиво покойных
проповедников-революционеров времен Реформации - не тех бурных, грозных,
которые в "гневе своем чувствуют вполне свою жизнь", как Лютер, а тех ясных,
кротких, которые так же просто надевали венок славы на свою голову, как и
терновый венок. Они невозмущаемо тихи, идут твердым шагом, но не топают;
людей этих боятся судьи, им с ними неловко; их примирительная улыбка
оставляет по себе угрызение совести у палачей.
Таков был сам Колиньи, лучшие из жирондистов, и действительно
Грановский по всему строению своей души, по ее романтическому складу, по
нелюбви д крайностям скорее был бы гугенот и жирондист, чем анабаптист или
монтаньяр.
Влияние Грановского на университет и на все молодое поколение было
огромно и пережило его; длинную, светлую полосу оставил он по себе. Я с
особенным умилением смотрю на книги, посвященные его памяти бывшими его
студентами, на горячие, восторженные строки об нем в их предисловиях, в
журнальных статьях, на это юношески прекрасное желание новый труд свой
примкнуть к дружеской тени, коснуться, начиная речь, до его гроба, считать
от .него свою умственную генеалогию.
Развитие Грановского не было похоже на наше; воспитанный в Орле, он
попал в Петербургский университет. Получая мало денег от отца, он с весьма
молодых лег должен был писать "по подряду" журнальные статьи. Он и друг его
Е. К, с которым он встретился тогда и остался с тех пор и до кончины в
самых близких отношениях, работали на Сенковского, которому были нужны
свежие силы и неопытные юноши для того, чтобы претворять добросовестный труд
их в шипучее цимлянское "Библиотеки для чтения".
Собственно, бурного периода страстей и разгула в его жизни не было.
После курса Педагогический институт послал его в Германию. В Берлине
Грановский встре(112)тился с Станкевичем - это важнейшее событие всей его
юности.
Кто знал их обоих, тот поймет, как быстро Грановский и Станкевич должны
были ринуться друг к другу. В них было так много сходного в нраве, в
направлении, в летах... " оба носили в груди своей роковой зародыш
преждевременной смерти. Но для кровной связи, для неразрывного родства людей
сходства недостаточно. Та любовь только глубока и прочна, которая восполняет
друг друга, для деятельной любви - различие нужно столько же, сколько
сходство; без него чувство, вяло, страдательно и обращается в привычку.
В стремлениях и силе двух юношей было огромное различие. Станкевич, с
ранних лет закаленный гегелевской диалектикой, имел резкие спекулативные
способности, и если он вносил эстетический элемент в свое мышление, то, без
сомнения, он столько же философии