патриотизм в
1812 году, он как-то с чувством отзывался о, так сказать, трудной, священной
и тем не менее лестной обязанности предводителя.
Все это было в мою пользу.
Предводитель приехал в губернское правление для свидетельства в
сумасшествии какого-то церковника; после того, как все председатели всех
палат истощили весь запас глупых вопросов, по которым сумасшедший мог
заключить об них, что и они яе совсем в своем уме, и церковника возвели
окончательно в должность безумного, я отвел предводителя в сторону и
рассказал ему дело. Предводитель жал плечами, показывал вид негодования,
ужаса и кончил тем, что отозвался об морском офицере, как об отъявленном
негодяе, "кладущем тень на благородное общество новгородского дворянства".
- Вероятно, - сказал я, - вы так и ответите письменно, если мы вас
спросим?
Предводитель, взятый врасплох, обещал отвечать по совести, прибавив,
что "честь и. правдивость - беспременные атрибуты россейского дворянства".
Сомневаясь немного в беспременности этих атрибутов, я таки пустил дело
в ход; предводитель сдержал слово. Дело пошло в сенат, и я помню очень
хорошо ту сладкую минуту, когда в мое отделение был передан сенатский указ,
назначавший опеку над имением моряка и отдававший его под надзор полиции.
Моряк был уверен, что дело кончено, и, как громом пораженный, явился после
указа в Новгород. Ему тотчас сказали, как что было; яростный офицер
собирался напасть на меня из-за угла, подкупить бурлаков и сделать засаду,
но, непривычный к сухопутным кампаниям, мирно скрылся в какой-то уездный
город.
По несчастию, "атрибут" зверства, разврата и неистовства с дворовыми и
крестьянами является "беспременнее" правдивости и чести у нашего
дворянства., Конечно, небольшая кучка образованных помещиков не (75) дерутся
с утра до ночи с своими людьми, не секут всякий день, да и то между ними
бывают "Пеночкины", остальные недалеко ушли еще от Салтычихи и американских
плантаторов.
Роясь в делах, я нашел переписку псковского губернского правления о
какой-то помещице Ярыжкиной. Она засекла двух горничных до смерти, попалась
под суд за третью и была почти совсем оправдана уголовной палатой,
основавшей, между прочим, свое решение на том, что третья горничная не
умерла. Женщина эта выдумывала удивительнейшие наказания - била утюгом,
сучковатыми палками, вальком.
Не знаю, что сделала горничная, о которой идет речь, но барыня
превзошла себя. Она поставила ее на колени на дрань, или на десницы, в
которых были набиты гвозди. В этом положении она била ее по спине и по
голове вальком и, когда выбилась из сил, позвала кучера на смену; по
счастию, его не было в людской, барыня вышла, а девушка, полубезумная от
боли, окровавленная, в одной рубашке, бросилась на улицу ив частный дом.
Пристав принял показания, и дело пошло своим порядком, полиция возилась,
уголовная палата возились с год времени; наконец суд, явным образом
закупленный, решил премудро: позвать мужа Ярыжкиной и внушить ему, чтоб он
удерживал жену от таких наказаний, а ее самое, оставя в подозрении, что она
способствовала смерти двух горничных, обязать подпиской их впредь не
наказывать. На этом основании барыне отдавали несчастную девушку, которая в
продолжение дела содержалась где-то.
Девушка, перепуганная будущностью, стала
1812 году, он как-то с чувством отзывался о, так сказать, трудной, священной
и тем не менее лестной обязанности предводителя.
Все это было в мою пользу.
Предводитель приехал в губернское правление для свидетельства в
сумасшествии какого-то церковника; после того, как все председатели всех
палат истощили весь запас глупых вопросов, по которым сумасшедший мог
заключить об них, что и они яе совсем в своем уме, и церковника возвели
окончательно в должность безумного, я отвел предводителя в сторону и
рассказал ему дело. Предводитель жал плечами, показывал вид негодования,
ужаса и кончил тем, что отозвался об морском офицере, как об отъявленном
негодяе, "кладущем тень на благородное общество новгородского дворянства".
- Вероятно, - сказал я, - вы так и ответите письменно, если мы вас
спросим?
Предводитель, взятый врасплох, обещал отвечать по совести, прибавив,
что "честь и. правдивость - беспременные атрибуты россейского дворянства".
Сомневаясь немного в беспременности этих атрибутов, я таки пустил дело
в ход; предводитель сдержал слово. Дело пошло в сенат, и я помню очень
хорошо ту сладкую минуту, когда в мое отделение был передан сенатский указ,
назначавший опеку над имением моряка и отдававший его под надзор полиции.
Моряк был уверен, что дело кончено, и, как громом пораженный, явился после
указа в Новгород. Ему тотчас сказали, как что было; яростный офицер
собирался напасть на меня из-за угла, подкупить бурлаков и сделать засаду,
но, непривычный к сухопутным кампаниям, мирно скрылся в какой-то уездный
город.
По несчастию, "атрибут" зверства, разврата и неистовства с дворовыми и
крестьянами является "беспременнее" правдивости и чести у нашего
дворянства., Конечно, небольшая кучка образованных помещиков не (75) дерутся
с утра до ночи с своими людьми, не секут всякий день, да и то между ними
бывают "Пеночкины", остальные недалеко ушли еще от Салтычихи и американских
плантаторов.
Роясь в делах, я нашел переписку псковского губернского правления о
какой-то помещице Ярыжкиной. Она засекла двух горничных до смерти, попалась
под суд за третью и была почти совсем оправдана уголовной палатой,
основавшей, между прочим, свое решение на том, что третья горничная не
умерла. Женщина эта выдумывала удивительнейшие наказания - била утюгом,
сучковатыми палками, вальком.
Не знаю, что сделала горничная, о которой идет речь, но барыня
превзошла себя. Она поставила ее на колени на дрань, или на десницы, в
которых были набиты гвозди. В этом положении она била ее по спине и по
голове вальком и, когда выбилась из сил, позвала кучера на смену; по
счастию, его не было в людской, барыня вышла, а девушка, полубезумная от
боли, окровавленная, в одной рубашке, бросилась на улицу ив частный дом.
Пристав принял показания, и дело пошло своим порядком, полиция возилась,
уголовная палата возились с год времени; наконец суд, явным образом
закупленный, решил премудро: позвать мужа Ярыжкиной и внушить ему, чтоб он
удерживал жену от таких наказаний, а ее самое, оставя в подозрении, что она
способствовала смерти двух горничных, обязать подпиской их впредь не
наказывать. На этом основании барыне отдавали несчастную девушку, которая в
продолжение дела содержалась где-то.
Девушка, перепуганная будущностью, стала