рава
переменить без воли другого советника. Я в присутствии губернатора спросил
советника II отделения, он согласился, и мы поменялись. Новое отделение было
меньше заманчиво; там были паспорты, всякие циркуляры, дела о
злоупотреблении помещичьей власти, о раскольниках, фальшивых монетчиках и
людях, находящихся под полицейским надзором.
Нелепее, глупее ничего нельзя себе представить; я уверен, что три
четверти людей, которые прочтут это, не поверят 46, а между тем это сущая
правда, что я, как советник губернского правления, управляющий вторым
отделением, свидетельствовал каждые три месяца рапорт полицмейстера о самом
себе как о человеке, находившемся под полицейским надзором. Полицмейстер, из
учтивости, в графе поведения ничего не писал, а в графе занятий ставил:
"Занимается государственной службой". Вот до каких геркулесовских столбов
безумия можно доправиться, имея две-три полиции, враждебные друг другу,
канцелярские формы вместо законов и фельдфебельские понятия вместо
правительственного ума.
Нелепость эта напоминает мне случай, бывший в Тобольске несколько лет
тому назад. Гражданский губернатор был в ссоре с виц-губернатором, ссора шла
на бумаге, они друг другу писали всякие приказные колкости и остроты.
Виц-губернатор был тяжелый педант, формалист, добряк из семинаристов, он сам
составлял с большим трудом свои язвительные ответы и, разумеется, целью
своей -жизни делал эту ссору. Случилось, что губернатор уехал на время в
Петербург, Виц-губернатор занял его должность и в качестве гу(70)бернатора
получил от себя дерзкую бумагу, посланную накануне; он, не задумавшись,
велел секретарю отвечать на нее, подписал ответ и, получив его как
виц-губернатор, снова принялся с усилиями и напряжениями строчить самому
себе оскорбительное письмо. Он считал это высокой честностью.
С полгода вытянул я лямку в губернском правлении, тяжело было и крайне
скучно. Всякий день в одиннадцать часов утра надевал я мундир, прицеплял
статскую шпажонку и являлся в присутствие. В двенадцать приходил военный
губернатор; не обращая никакого внимания на советников, он шел прямо в угол
и там ставил свою саблю, потом, посмотревши в окно и поправив волосы, он
подходил к своим креслам и кланялся присутствующим. Едва вахмистр с
страшными седыми усами, стоявшими перпендикулярно к губам, торжественно
отворял дверь и бренчанье сабли становилось слышно в канцелярии, советники
вставали и оставались, стоя в согбенном положении, до тех пор, пока
губернатор кланялся. Одно из первых действий оппозиции с моей стороны
состояло в том, что я не принимал участия в этом соборном восстании и
благочестивом ожидании, а спокойно сидел и кланялся ему тогда, когда он
кланялся нам.
.Больших прений, горячих рассуждений не было; редко случалось, чтоб
советник спрашивал предварительно мнения губернатора, еще реже обращался
губернатор к советникам с деловым вопросом. Перед каждым лежал ворох бумаги,
и каждый писал свое имя,- это была фабрика подписей.
Помня знаменитое изречение Талейрана, я не старался особенно блеснуть
усердием и занимался делами насколько было нужно, чтоб не получить замечания
или не попасть в беду. Но в моем отделении было два рода дел, на которые я
не считал себя вправе смотреть так поверхностно, это были дела о
раскольниках и злоупотреб
переменить без воли другого советника. Я в присутствии губернатора спросил
советника II отделения, он согласился, и мы поменялись. Новое отделение было
меньше заманчиво; там были паспорты, всякие циркуляры, дела о
злоупотреблении помещичьей власти, о раскольниках, фальшивых монетчиках и
людях, находящихся под полицейским надзором.
Нелепее, глупее ничего нельзя себе представить; я уверен, что три
четверти людей, которые прочтут это, не поверят 46, а между тем это сущая
правда, что я, как советник губернского правления, управляющий вторым
отделением, свидетельствовал каждые три месяца рапорт полицмейстера о самом
себе как о человеке, находившемся под полицейским надзором. Полицмейстер, из
учтивости, в графе поведения ничего не писал, а в графе занятий ставил:
"Занимается государственной службой". Вот до каких геркулесовских столбов
безумия можно доправиться, имея две-три полиции, враждебные друг другу,
канцелярские формы вместо законов и фельдфебельские понятия вместо
правительственного ума.
Нелепость эта напоминает мне случай, бывший в Тобольске несколько лет
тому назад. Гражданский губернатор был в ссоре с виц-губернатором, ссора шла
на бумаге, они друг другу писали всякие приказные колкости и остроты.
Виц-губернатор был тяжелый педант, формалист, добряк из семинаристов, он сам
составлял с большим трудом свои язвительные ответы и, разумеется, целью
своей -жизни делал эту ссору. Случилось, что губернатор уехал на время в
Петербург, Виц-губернатор занял его должность и в качестве гу(70)бернатора
получил от себя дерзкую бумагу, посланную накануне; он, не задумавшись,
велел секретарю отвечать на нее, подписал ответ и, получив его как
виц-губернатор, снова принялся с усилиями и напряжениями строчить самому
себе оскорбительное письмо. Он считал это высокой честностью.
С полгода вытянул я лямку в губернском правлении, тяжело было и крайне
скучно. Всякий день в одиннадцать часов утра надевал я мундир, прицеплял
статскую шпажонку и являлся в присутствие. В двенадцать приходил военный
губернатор; не обращая никакого внимания на советников, он шел прямо в угол
и там ставил свою саблю, потом, посмотревши в окно и поправив волосы, он
подходил к своим креслам и кланялся присутствующим. Едва вахмистр с
страшными седыми усами, стоявшими перпендикулярно к губам, торжественно
отворял дверь и бренчанье сабли становилось слышно в канцелярии, советники
вставали и оставались, стоя в согбенном положении, до тех пор, пока
губернатор кланялся. Одно из первых действий оппозиции с моей стороны
состояло в том, что я не принимал участия в этом соборном восстании и
благочестивом ожидании, а спокойно сидел и кланялся ему тогда, когда он
кланялся нам.
.Больших прений, горячих рассуждений не было; редко случалось, чтоб
советник спрашивал предварительно мнения губернатора, еще реже обращался
губернатор к советникам с деловым вопросом. Перед каждым лежал ворох бумаги,
и каждый писал свое имя,- это была фабрика подписей.
Помня знаменитое изречение Талейрана, я не старался особенно блеснуть
усердием и занимался делами насколько было нужно, чтоб не получить замечания
или не попасть в беду. Но в моем отделении было два рода дел, на которые я
не считал себя вправе смотреть так поверхностно, это были дела о
раскольниках и злоупотреб