е его отъезда в Петербург в 1840 году
приехали и мы туда. Я не шел к нему. Огареву моя ссора с Белинским была
очень прискорбна, он понимал, что нелепое воззрение у Белинского была
переходная болезнь, да и я понимал, но Огарев был добрее. Наконец он натянул
своими письмами свидание. Наша встреча сначала была холодна, неприятна,
натянута, но ни Белинский, ни я - мы не были большие дипломаты; в
продолжение ничтожного разговора я помянул статью о "бородинской годовщине".
Белинский вскочил с своего места и, вспыхнув в лице, пренаивно сказал мне:
- Ну, слава богу, договорились же, а то я с моим глупым нравом не знал,
как начать... ваша взяла; три-четыре месяца в Петербурге меня лучше убедили,
чем все доводы. Забудемте этот вздор. Довольно вам сказать, что на днях я
обедал у одного знакомого, там был инженерный офицер; хозяин спросил его,
хочет ли он со мной познакомиться? "Это автор статьи о бородинской
годовщине?" - спросил его на ухо офицер. - "Да". - "Нет, покорно благодарю",
- сухо ответил он. Я слышал все и не мог вытерпеть, - я горячо пожал руку
офицеру и оказал ему: "Вы благородный человек, я вас уважаю..." Чего же вам
больше?
С этой минуты и до кончины Белинского мы шли с ним рука в руку.
Белинский, как следовало ожидать, опрокинулся со всей язвительностью
своей речи, со всей неистощимой энергией на свое прежнее воззрение.
Положение многих из его приятелей было не очень завидное, plus royalistes
que le roi 14 - они с мужеством несчастия старались отстаивать сваи теории,
не отказываясь, впрочем, от почетного перемирия. (21)
Все люди дельные и живые перешли на сторону Белинского, только упорные
формалисты и педанты отдалились; одни из них дошли до того немецкого
самоубийства наукой, схоластической и мертвой, что потеряли всякий жизненный
интерес и сами потерялись без вести., Другие сделались православными
славянофилами. Как сочетание Гегеля с Стефаном Яворским ни кажется странно,
но оно возможнее, чем думают; византийское богословие - точно так же внешняя
казуистика, игра логическими формулами, как формально принимаемая диалектика
Гегеля. "Москвитянин" в некоторых статьях дал торжественное доказательство,
до чего может дойти при таланте содомизм философии и религии.
Белинский вовсе не оставил вместе с односторонним пониманием Гегеля его
философию. Совсем напротив, отсюда-то и начинается его живое, меткое,
оригинальное сочетание идей философских с революционными. Я считаю
Белинского одним из самых замечательных лиц николаевского периода. После
либерализма, кой-как пережившего 1825 год в Полевом, после мрачной статьи
Чаадаева является выстраданное, желчное отрицание и страстное вмешательство
во все вопросы Белинского. В ряде критических статей он кстати и некстати
касается всего, везде верный своей ненависти к авторитетам - часто подымаясь
до поэтического одушевления. Разбираемая книга служила ему по большей части
материальной точкой отправления, на полдороге он бросал ее и впивался в
какой-нибудь вопрос. Ему достаточен стих: "Родные люди вот какие" в
"Онегине", чтоб вызвать к суду семейную жизнь и разобрать до нитки отношения
родства. Кто не помнит его статьи о "Тарантасе", о "Параше" Тургенева, о
Державине, о Мочалове и Гамлете? Какая верность своим началам, какая
неустрашимая последовательность, ловкость в плавании между ценсур
приехали и мы туда. Я не шел к нему. Огареву моя ссора с Белинским была
очень прискорбна, он понимал, что нелепое воззрение у Белинского была
переходная болезнь, да и я понимал, но Огарев был добрее. Наконец он натянул
своими письмами свидание. Наша встреча сначала была холодна, неприятна,
натянута, но ни Белинский, ни я - мы не были большие дипломаты; в
продолжение ничтожного разговора я помянул статью о "бородинской годовщине".
Белинский вскочил с своего места и, вспыхнув в лице, пренаивно сказал мне:
- Ну, слава богу, договорились же, а то я с моим глупым нравом не знал,
как начать... ваша взяла; три-четыре месяца в Петербурге меня лучше убедили,
чем все доводы. Забудемте этот вздор. Довольно вам сказать, что на днях я
обедал у одного знакомого, там был инженерный офицер; хозяин спросил его,
хочет ли он со мной познакомиться? "Это автор статьи о бородинской
годовщине?" - спросил его на ухо офицер. - "Да". - "Нет, покорно благодарю",
- сухо ответил он. Я слышал все и не мог вытерпеть, - я горячо пожал руку
офицеру и оказал ему: "Вы благородный человек, я вас уважаю..." Чего же вам
больше?
С этой минуты и до кончины Белинского мы шли с ним рука в руку.
Белинский, как следовало ожидать, опрокинулся со всей язвительностью
своей речи, со всей неистощимой энергией на свое прежнее воззрение.
Положение многих из его приятелей было не очень завидное, plus royalistes
que le roi 14 - они с мужеством несчастия старались отстаивать сваи теории,
не отказываясь, впрочем, от почетного перемирия. (21)
Все люди дельные и живые перешли на сторону Белинского, только упорные
формалисты и педанты отдалились; одни из них дошли до того немецкого
самоубийства наукой, схоластической и мертвой, что потеряли всякий жизненный
интерес и сами потерялись без вести., Другие сделались православными
славянофилами. Как сочетание Гегеля с Стефаном Яворским ни кажется странно,
но оно возможнее, чем думают; византийское богословие - точно так же внешняя
казуистика, игра логическими формулами, как формально принимаемая диалектика
Гегеля. "Москвитянин" в некоторых статьях дал торжественное доказательство,
до чего может дойти при таланте содомизм философии и религии.
Белинский вовсе не оставил вместе с односторонним пониманием Гегеля его
философию. Совсем напротив, отсюда-то и начинается его живое, меткое,
оригинальное сочетание идей философских с революционными. Я считаю
Белинского одним из самых замечательных лиц николаевского периода. После
либерализма, кой-как пережившего 1825 год в Полевом, после мрачной статьи
Чаадаева является выстраданное, желчное отрицание и страстное вмешательство
во все вопросы Белинского. В ряде критических статей он кстати и некстати
касается всего, везде верный своей ненависти к авторитетам - часто подымаясь
до поэтического одушевления. Разбираемая книга служила ему по большей части
материальной точкой отправления, на полдороге он бросал ее и впивался в
какой-нибудь вопрос. Ему достаточен стих: "Родные люди вот какие" в
"Онегине", чтоб вызвать к суду семейную жизнь и разобрать до нитки отношения
родства. Кто не помнит его статьи о "Тарантасе", о "Параше" Тургенева, о
Державине, о Мочалове и Гамлете? Какая верность своим началам, какая
неустрашимая последовательность, ловкость в плавании между ценсур