каким последствием, не останавливался ни перед моральным приличием, ни перед
мнением других, которого так страшатся люди слабые и не самобытные, в нем не
было робости, потому что он был силен и искренен; его совесть была чиста.
- Знаете ли, что с вашей точки зрения, - сказал я ему, думая поразить
его моим революционным ультиматумом, - вы можете доказать, что чудовищное
самодержавие, под которым мы живем, разумно и должно существовать.
- Без всякого сомнения, - отвечал Белинский и прочел мне "Бородинскую
годовщину" Пушкина.
Этого я не мог вынести, и отчаянный бой закипел между нами. Размолвка
наша действовала на других; круг распадался на два стана. Бакунин хотел
примирить, объяснить, заговорить, но настоящего мира не было. Белинский,
раздраженный и недовольный, уехал в Петербург и оттуда дал по нас последний
яростный залп в.статье, которую так и назвал "Бородинской годовщиной".
Я прервал с ним тогда все сношения. Бакунин хотя и спорил горячо, но
стал призадумываться, его революционный такт - толкал его в другую сторону.
Белинский упрекал его в слабости, в уступках и доходил до таких
преувеличенных крайностей, что пугал своих собственных приятелей и
почитателей. Хор был за Белинского и смотрел на нас свысока, гордо пожимая
плечами и находя нас людьми отсталыми.
Середь этой междоусобицы я увидел необходимость ex ipso fonte bibere 10
и серьезно занялся Гегелем. Я ду(16)маю даже, что человек, не переживший
"Феноменологии" Гегеля и "Противуречий общественной экономии" Прудона, Не
перешедший через этот горн и этот закал - не полон, не современен.
Когда я привык к языку Гегеля и овладел его методой, я стал
разглядывать, что Гегель гораздо ближе к нашему воззрению, чем к воззрению
своих последователей, таков он в первых сочинениях, таков везде, где его
гений закусывал удила и несся вперед, забывая "бранденбургские ворота".
Философия Гегеля - алгебра революции, она необыкновенно освобождает человека
и не оставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий,
переживших себя. Но она, может с намерением, дурно формулирована.
Так, как в математике - только там с большим правом - не возвращаются к
определению пространства, движения, сил, а продолжают диалектическое
развитие их свойств и законов; так и в формальном понимании философии,
привыкнув однажды к началам, продолжают одни выводы. Новый человек, не
забивший себя методой, обращающейся в привычку, именно за эти-то предания,
за эти догматы, принимаемые за мысли, и цепляется. Людям, давно занимающимся
и, следственно, не беспристрастным, кажется удивительным, как другие не
понимают вещей "совершенно ясных".
Как не понять такую простую мысль, как, например, что "душа бессмертна,
а что умирает одна личность", - мысль, так успешно развитая берлинским
Михелетом в его книге. Или еще более простую истину, что безусловный дух
есть личность, сознающая себя через мир, а между тем имеющая и свое
собственное самопознание.
Все эти вещи казались до того легки нашим друзьям, они так улыбались
"французским" возражениям, что я был на некоторое время подавлен ими и
работал, и работал, чтоб дойти до отчетливого понимания их философского
jargon 11.
По счастию, схоластика так же мало свойственна мне, как мистицизм, я до
того натянул ее лук, что тетива порвалась и повязка упала. Странное
мнением других, которого так страшатся люди слабые и не самобытные, в нем не
было робости, потому что он был силен и искренен; его совесть была чиста.
- Знаете ли, что с вашей точки зрения, - сказал я ему, думая поразить
его моим революционным ультиматумом, - вы можете доказать, что чудовищное
самодержавие, под которым мы живем, разумно и должно существовать.
- Без всякого сомнения, - отвечал Белинский и прочел мне "Бородинскую
годовщину" Пушкина.
Этого я не мог вынести, и отчаянный бой закипел между нами. Размолвка
наша действовала на других; круг распадался на два стана. Бакунин хотел
примирить, объяснить, заговорить, но настоящего мира не было. Белинский,
раздраженный и недовольный, уехал в Петербург и оттуда дал по нас последний
яростный залп в.статье, которую так и назвал "Бородинской годовщиной".
Я прервал с ним тогда все сношения. Бакунин хотя и спорил горячо, но
стал призадумываться, его революционный такт - толкал его в другую сторону.
Белинский упрекал его в слабости, в уступках и доходил до таких
преувеличенных крайностей, что пугал своих собственных приятелей и
почитателей. Хор был за Белинского и смотрел на нас свысока, гордо пожимая
плечами и находя нас людьми отсталыми.
Середь этой междоусобицы я увидел необходимость ex ipso fonte bibere 10
и серьезно занялся Гегелем. Я ду(16)маю даже, что человек, не переживший
"Феноменологии" Гегеля и "Противуречий общественной экономии" Прудона, Не
перешедший через этот горн и этот закал - не полон, не современен.
Когда я привык к языку Гегеля и овладел его методой, я стал
разглядывать, что Гегель гораздо ближе к нашему воззрению, чем к воззрению
своих последователей, таков он в первых сочинениях, таков везде, где его
гений закусывал удила и несся вперед, забывая "бранденбургские ворота".
Философия Гегеля - алгебра революции, она необыкновенно освобождает человека
и не оставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий,
переживших себя. Но она, может с намерением, дурно формулирована.
Так, как в математике - только там с большим правом - не возвращаются к
определению пространства, движения, сил, а продолжают диалектическое
развитие их свойств и законов; так и в формальном понимании философии,
привыкнув однажды к началам, продолжают одни выводы. Новый человек, не
забивший себя методой, обращающейся в привычку, именно за эти-то предания,
за эти догматы, принимаемые за мысли, и цепляется. Людям, давно занимающимся
и, следственно, не беспристрастным, кажется удивительным, как другие не
понимают вещей "совершенно ясных".
Как не понять такую простую мысль, как, например, что "душа бессмертна,
а что умирает одна личность", - мысль, так успешно развитая берлинским
Михелетом в его книге. Или еще более простую истину, что безусловный дух
есть личность, сознающая себя через мир, а между тем имеющая и свое
собственное самопознание.
Все эти вещи казались до того легки нашим друзьям, они так улыбались
"французским" возражениям, что я был на некоторое время подавлен ими и
работал, и работал, чтоб дойти до отчетливого понимания их философского
jargon 11.
По счастию, схоластика так же мало свойственна мне, как мистицизм, я до
того натянул ее лук, что тетива порвалась и повязка упала. Странное